Цитаты из книги Москва: место встречи

Но жизнь состоит не только из книг, поцелуев и слёз. Она ещё состоит из бубликов и брынзы. Моя, во всяком случае. И если вдруг взять и выдернуть из неё бублики с брынзой - уж не говорю про вид на Садовую с одиннадцатого этажа,- то все книги, поцелуи и слёзы разлетятся в разные стороны.

Старая Москва при полном отсутствии генерального архитектурного плана и наивного разностилья сооружений обладала удивительным обаянием - вся она была чуть-чуть кривовата, состояла из поворотиков, закуточков и уголков.

На широком подоконнике - банки: огурцы, варенье, лечо. На лечо - страшное заклинание: "Имам Баялды". Какие такие баялды?

Кому первому воздать мне? С чего начать? Дедушка сам, помимо авторской воли, уже вырос на пороге, с цветочками, а дальше - кому? Надо бы бабушке, но сначала всё же глазированным сыркам.

«Семья всегда держится на одном человеке, хотя до его исчезновения это и не заметно».

Татьяна Щербина, «Сухарева башня»

Как сказал один мудрец: лучшее место на земле - то, в котором ты живёшь, а лучшее время - именно сейчас.

Мандарины надо есть подробно, господа, этому учит нищета, а просто так быстро облупить мандарин и засунуть его в рот - в этом, поверьте, нет никакого вкуса.

Я научился не мерзнуть на диком морозе, не задыхаться от летней жары, выживать во враждебной среде.

Место встречи всегда оказывается местом ностальгии. Ностальгия - это не тоска по родине, а тоска по другой жизни. Несколько поколений в моей стране жили будущим, забыв о прошлом и закрывая глаза на настоящее. Как сказал некто, они слишком долго дышали чистым безвременьем и оттого сожгли свои легкие. Нельзя долго вдыхать чистое безвременье, как нельзя дышать чистым кислородом. Это общий ожог - он есть и у меня.

Владимир Березин "Чернила февраля. Тверские-Ямские"

Конечно, все это ерунда и мелочь. Но жизнь состоит не только из книг, поцелуев и слез. Она еще состоит из бубликов и брынзы. Моя, во всяком случае. И если вдруг взять и выдернуть из нее бублики и брынзу - уж не говорю про вид на Садовую с одиннадцатого этажа, - то все книги, поцелуи и слезы разлетятся в разные стороны.

«Господи, почему у нас не хватало для них времени, почему мы раздражались на их наивные вопросы и бесконечные наставления! Теперь, когда я стала такой же, я часто просыпаюсь утром с горькой мыслью: мамы нет, а бессонными ночами меня грызет запоздалое раскаяние».

Ольга Трофимова, «Миуссы»

Тополя бывают мужские, а бывают женские. Пух выпускают, как нетрудно догадаться, только женские особи. А вот если по ошибке обрезать мужские особи, они могут превратиться в женские и так же завалить всю округу пухом. При этом биологи утверждают, что тополя меняют пол не потому, что после обрезания лишаются гендерных признаков, а потому что "испытывают стрессовое воздействие". Тут, пожалуй, есть над чем задуматься.

А баба Роза и в Москве, где воду не считали, не берегли, сохранила азиатские привычки: левой рукой открывала кран, в пригоршню правой набирала столовую ложку воды, закрывала кран, умывалась, и – снова и снова; на умывание вряд ли уходил стакан.

И мы всё время знали, что мы - Великая Могучая Непобедимая страна. Об этом даже думать не приходилось. Ведь не думаешь же, что у тебя есть руки, ноги. Они всегда есть.

Прошлое - это единственное место, где я могу встретить отца.

Марина Москвина "Мой тучерез"

Обычно жизнь тут меняется быстро: двадцать-тридцать лет - уже другая эпоха, и вид у Москвы другой.

Нельзя трогать «корону Москвы», как называл Александр Первый Воробьевы горы!

Да уж, давненько я покинула эти края, полжизни прожила по другим адресам, редко, очень редко бываю здесь, но ведь никуда не денешься, недлинный переулок между Остоженкой и Пречистенкой – это и есть моя малая родина. Милая малая историческая родина, полагающаяся каждому человеку.

... жизнь состоит не только из книг, поцелуев и слёз. Она ещё состоит из бубликов и брынзы. Моя, во всяком случае.

Но начался авианалет, и потрясенная всем этим совокупным ужасом, здесь же, на скамейке, во время бомбежки, семидесятидевятилетняя Ламанова скончалась. Эти печальные сведения сообщил мне историк моды Александр Васильев. От него же я узнала, что дальние родственники и наследники Ламановой дожили в доме до начала семидесятых, а когда уезжали, ненужное им тряпье – ворох расшитых бисером шифоновых лоскутов (те самые ламановские шедевры) – связали попросту в узел и отнесли на помойку.