Цитаты из книги Мы. Котлован

Рабочий класс — не царь, он бунтов не боится.

Человек-как роман: до самой последней страницы не знаешь чем закончится. Иначе не стоило бы читать....

"Важно одно, что во всех религиях одна и та же великая мысль: научить людей всеобщему братству. Не смешно ли биться насмерть из-за вопроса о том, как именно произносить слово "братство"?

Ей нужно, чтобы кто-то там думал: она – у меня. А мне нужна она, и что мне за дело до ее «нужно». Я не хочу быть чужими шторами – не хочу, и все.

мы треугольник, пусть даже и неравнобедренный, а все-таки треугольник.

Ооооооо

Я один в бесконечных коридорах - тех самых. Немое бетонное небо. Где-то капает о камень вода. Знакомая, тяжёлая, непрозрачная дверь - и оттуда глазу глухой гул.

Вывода я, к сожалению, не достроил: вспоминается только - мелькнуло что-то о "душе", пронеслась бессмысленная древняя поговорка - "душа в пятки". И я замер: гекзаметр смолк. Сейчас начинается...Что?

- Пока я был бессознательным, я жил ручным трудом,а уж потом - не увидел значения жизни и ослаб.

Но не ясно ли: блаженство и зависть - это числа и знаменатель одной дроби, именуемой счастьем.

Где раньше стол был явств, теперь там гроб стоит

Всякий подленный поэт - непременно Колумб

Свобода аэро = 0, и он не движется; свобода человека = 0, и он не совершается преступлений

Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Вероятно, это похожее на то, что испытывает женщина, когда впервые услышит в себе пульс нового, еще крошечного, слепого человечка.

-Дети- единственно смелые философы. И смелые филосовы- непременно дети.

Но прежде оружия мы испытаем слово.

Домой я вернулся, когда солнце уже садилось. Вечерний розовый пепел - на стекле стен, на золоте шпица аккумуляторной башни, на голосах и улыбках встречных нумеров. Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а все - совершенно иное, иная эта розовость - сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром - опять будет звонкая, шипучая.

И сверкнули глаза — два острых буравчика, быстро вращаясь, ввинчивались все глубже и вот сейчас довинтятся до самого дна, увидят то, что я даже себе самому...

Я теперь не знаю, что там: я слишком много узнал.

Твоё дело целым остаться в этой жизни, а моё - погибнуть, чтоб очистить место!