Цитаты из книги Мы. Котлован

Древняя мечта о рае…  вспомните: в раю уже не знают желаний, не знают жалости, не знают любви, там - блаженные с оперированной фантазией - ангелы, рабы Божьи…

Я вдруг услышал, как  ветер хлопает о стекло огромными крыльями

пытаюсь рассказать ей, что я – кристалл, и  потому во мне – дверь, и потому я чувствую, как счастливо кресло

…Как я полон! Если бы вы знали: как я полон!

Вечер. Легкий туман. Небо задернуто золотисто-молочной тканью, и не видно: что там  – дальше, выше. Древние знали, что там их величайший, скучающий скептик – Бог. Мы  знаем, что там хрустально-синее, голое, непристойное ничто. Я теперь не знаю, что там я слишком много узнал

вскочил, повернулся, уставился куда-то сквозь стену

Уже у дверей схватился за ручку и вдруг: "А если она там не одна?" Стал, прислушался. Но слышал только: тукало около — не во мне, а где-то около меня — мое сердце.

— А завтра – неизвестно что. Ты понимаешь: ни я не знаю, никто не знает – неизвестно. Ты понимаешь, что всё известное кончилось? Новое, невероятное, невиданное.

Вы, конечно, правы: я – не благоразумен, я – болен, у меня – душа, я – микроб. Но разве цветение – не болезнь? Разве не больно, когда лопается почка? И не думаете ли вы, что сперматозоид – страшнейший из микробов?

И, машинально отбивая такт, опускаюсь вниз, отмечаю своё имя в книге уходящих – как все. Но чувствую: живу отдельно от всех, один, огороженный мягкой, заглушающей звуки, стеной, и за этой стеной – мой мир...

И я не знаю теперь: что сон – что явь; иррациональные величины прорастают сквозь всё прочное, привычное, трёхмерное, и вместо твёрдых, шлифованных плоскостей – кругом что-то корявое, лохматое...

Я кинулся к нему, как к родному, прямо на лезвия - что-то о бессоннице, снах, тени, жёлтом мире. Ножницы-губы сверкали, улыбались.
-Плохо ваше дело! По-видимому, у вас оборвалась душа.
Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда "душа в душу", "равнодушно", "душегуб", но душа - - -
Это... очень опасно, - пролепетал я.
Неизлечимо, - отрезали ножницы.

Сквозь стекло на меня – туманно, тускло – тупая морда какого-то зверя, жёлтые глаза, упорно повторяющие одну и ту же непонятную мне мысль. Мы долго смотрели друг другу в глаза – в эти шахты из поверхностного мира в другой, за поверхностный. И во мне копошится: «А вдруг он, желтоглазый, – в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей не вычисленной жизни – счастливее нас?»

Милый – ему показался обидным отдалённый намёк на то, что у него может быть фантазия... Впрочем, что же: неделю назад, вероятно, я бы тоже обиделся. А теперь – теперь нет: потому что я знаю, что это у меня есть, – что я болен. И знаю ещё – не хочется выздороветь.

Вощев спустился по крошкам земли в овраг и лёг там животом вниз, чтобы уснуть и расстаться с собою. Но для сна нужен был покой ума, доверчивость его к жизни, прощение прожитого горя, а Вощев лежал в сухом напряжении сознательности и не знал - полезен ли он в мире или всё без него благополучно обойдётся?

Любви одних добивались многие, других - никто.

И как дети – только тогда вы без крика проглотите все горькое, что я вам дам, когда это будет тщательно обложено густым приключенческим сиропом…

Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а все – совершенно иное, иная эта розовость – сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром – опять будет звонкая, шипучая.

и ослепительные, почти злые зубы...
улыбка — укус