Alias Grace

— А если бы вы могли сшить одеяло для себя, какой бы узор выбрали?
— Не знаю, сэр. Может, «Слезы Иона», «Райское древо», «Змеиную изгородь» или «Головоломку старой девы», я ведь старая дева, как по-вашему, сэр, да и голову себе вечно ломаю.

В детстве я думала, что, если очень туго обхватить тело руками, можно стать меньше. Мне никогда не хватало места, ни дома, ни где, но если бы я сильно уменьшилась, то смогла бы куда-нибудь поместиться.

Мне стало грустно — я вспомнила, что сама никогда не выйду замуж и у меня никогда не будет своих детей. Хотя в этом тоже есть свои преимущества: не хотелось бы мне нарожать девять или десять карапузов, а потом помереть, как это со многими случается. Но все равно жалко.

По достоинству оценить покой могут только те мужчины, которые его лишены.

Когда доходишь до середины рассказа, начинается сплошная неразбериха: мрачный рев, слепота, осколки разбитого стекла и деревянные щепки, словно захваченный ураганом дом или корабль, раздавленный айсбергами либо налетевший на рифы, поскольку люди на борту не смогли его остановить. Лишь со временем это становится похоже на историю. Когда пересказываешь ее себе самой или кому-нибудь другому.

Вам может показаться, что кровать — вещь мирная, и она будет означать для вас отдых, покой и крепкий ночной сон. Но так бывает не всегда: в кровати происходит много опасных вещей. В кровати мы рождаемся, и это самая первая опасность в нашей жизни.

Ее душа навсегда останется в трюме, словно мотылек в бутылке, и будет бороздить туда и обратно в этот страшный, безрадостный океан: в одну сторону - вместе с эмигрантами, а в другую - вместе с бревнами. И от этого стало очень-очень грустно.

Мне казалось, что корзинку задела мамина душа, которая угодила в ловушку, потому что мы не открыли окно, и теперь она сердилась на меня из-за старой простыни.

Но я не могла налюбоваться айсбергами. Огромные такие горы льда с белыми пиками и башенками, что сверкали на солнце, и с голубыми огоньками в середине. И я думала, что райские стены, наверно, тоже сделаны изо льда, только не такие холодные.

- Стены из камня - ещё не тюрьма, - весело приговаривает миссис Квеннелл.

- Целитель, исцелися сам, - изрекает доктор Дюпон. Кажется, шутит.

Зачем цивилизованный человек мучает свое тело, запихивая его в смирительную рубашку джентльменского платья?

Надежда - то, что остается, если доскребешь бочонок до дна.

Это леди есть что скрывать, ведь она боится уронить свое доброе имя. Ну а мне терять нечего.

В своей огромной юбке на кринолине миссис Квеннелл напоминает лавандовое желе со взбитыми сливками, и возникает впечатление, будто у нее на голове сидит маленький серый пудель.

Им-то самим невдомек,что слуги могут по ложечке вынести через черный вход больше,чем хозяин внесет через парадную дверь лопатой ...

Вот оно что, подумала я. Меня спасли, и теперь я должна вести себя как спасенная. И я старалась изо всех сил.

К чему висеть на дереве, чтоб никто тебя даже не попробовал? Все равно ведь упадешь и сгниешь под ногами.

...он пытается сшить из свиных ушей шелковые кошельки.

Он — коллекционер. Думает, стоит дать мне яблоко, и можно вставить меня в свою коллекцию. Может, он газетчик. Или путешественник, осматривает достопримечательности. Такие приходят и глазеют, и, когда на тебя смотрят, чувствуешь себя крохотной букашкой, а они берут тебя двумя пальцами и разглядывают со всех сторон. А потом опускают на землю и уходят.