Продираясь через заросли букв, очень просто заплутать, застрять в многослойном пироге событий и махнуть рукой, бросить, сдаться и не узнать, почему же нью-йоркский Village Voice назвал роман «первым великим изданием 21 века». Кто-то бросает почти сразу, кто-то не вчитываясь сетует, что-де после слов «Дениз губила руки и молодость» (почему руки, не понимает читатель), можно закрывать книжку – всё это так же закономерно, как и то, что роман стал самым продаваемым в США нового века. Плутания в темноте без фонаря, поиски в джунглях священного Грааля без карты – повезёт/не повезёт, пройдешь испытания или сдашься. Франзену всё равно, он дотошен до той стадии, когда через какое-то время ты знаешь членов семьи Ламбертов лучше своих знакомых и друзей, вплоть до того, что у них в холодильнике (и каков сам холодильник), какие страхи ими управляют, что они хотят получить на Рождество, на каком плече у них родинка, как у них там по части интимного, к каким врачам ходят и какие таблетки пьют. Страница за страницей, как будто поднимается живой, настоящий, из плоти и крови, Альфред Ламберт, Глава семьи (с большой обязательной буквы).

Через мучения первых глав, через головную боль перемещений от настоящего к прошлому, от одного персонажа к другому, внезапно ты оказываешься совершенно не здесь и не сейчас, но в одном доме, в одной квартире, на одном корабле с ними, с этими уже родными людьми; вот то самое кресло, о котором столько шуму, тот самый оплот твёрдости характера Альфреда, вот погасшая навсегда гирлянда. Реальность принимает всё более резкие очертания, запахи поленты и тушеного кролика дразнят, красота и отчаяние Дениз вызывают такие противоречивые чувства, что, когда спускаешься в подвал и наблюдаешь, как одинокий старик ищет в погасшей гирлянде перегоревший участок – или перегоревшие электроды собственного мозга? – хочется достать самый крепкий напиток из тех самых, на самый чёрный день (но нет таких, нет) и погрузиться в глубины, которые Франзен, будучи действительно безжалостным чародеем, внезапно обнаруживает, как будто в фокусе, где внезапно сдёрнули скрывающую чудо ткань. Пугающее и манящее, великое и одновременно настолько простое, что не выходит за пределы бытовой драмы, чувство, которое остаётся в сухом остатке и свербит где-то в области груди, чувство неизбежного, чувство одиночества, но в то же время – бесконечной любви, жалости, причастности к этим великим и обыденным тайнам человеческой жизни.

У Франзена нет желания показать, что избитые фразы из книжонок по психологии («все идёт из детства!») имеют такой давящий вес, но об этом приходится говорить – цикличность старых и новых ошибок, неизбежное несчастье, забытое и задавленное прошлым, самим отчим домом и самой фигурой отца, непонятая любовь к одним детям, неузнанная к другим, невысказанные обиды льются рекой, поправки сценария, которым бредит Чип, такая же жизнь, в которую поправки уже не внести, это все – последствия попыток всё исправить. Вся наша жизнь как калейдоскоп событий, ошибок – закономерных и нет, людей, любви и ненависти, предательства и боли. Можно сказать – они все больны там в своем Сент-Джуде, но если не знать, что, напротив, эти люди слишком здоровы, слишком реальны, слишком обычны – и эта их настоящесть и есть причина, от которой после того, как перевёрнута последняя страница, хочется сделать что-то обычное и правильное. Например, позвонить родителям.

Сюжет+Общее впечатление+Язык: 6+6+6=6,0

Блиц-аннотация: типичный американский роман про типичную американскую семью Ламбертов, чья жизнь постепенно разваливается, а каждый ее член отчаянно пытается все "поправить". Поправить жизнь (и свою, и чужую), прошлое, тело, отношения, даже экономику.

Отец семейства теряет рассудок и пытается вернуть контроль над собой, мать мечтает вернуть семью в дом, где все начиналось, дети бегут от родителей и собственной неловкости в города, депрессии, лекарства и карьеру.

Франзен выстраивает из всего происходящего в романе свою мозаику, где куски чужих жизней складываются в одно большое, глухое американское "почему".

"Поправки" - это не только бухгалтерские корректировки и не только замена старых законов новыми. Это одержимость современного человека исправлять себя и других, будто кто-то вообще обещал, что ошибки можно отменить. Герои латают быт таблетками, страх - рациональными объяснениями, одиночество - едой или сексом, если бы эти способы хоть немного работали. Но все, что они чинят, тут же рушится: старость не отступает, дети не становятся ближе, а осознание - уходит в глубокие дебри разума.

Главное сопротивление при чтении - излишняя академическая точность и почти болезненное внимание автора к телесным подробностям: запахи, неловкости, физиология, унижения. Местами натурально начинало тошнить и книгу невозможно было продолжать читать. Да, все это намеренно антигламурно и жестоко - как будто автор проверяет, сколько бытовой правды способен вынести читатель, прежде чем захочет убежать. Хотя за этим натурализмом и скрывается подлинная жалость: к людям, не умеющим смириться с тем, что жизнь не поддается редактированию.

Местами роман вязнет в описаниях и деталях - Франзен не щадит ни героев, ни внимание читателя, хотя именно так он фиксирует мир, в котором каждое "исправление" только усугубляет хаос. В итоге из тысячи маленьких попыток что-то улучшить получается одно общее признание: мир не чинится.

Собственно, удивительно, но автору удалось выдать роман, где нет ни одного положительного персонажа. Все карикатурно неприятны и сочувствие к ним мелькает лишь изредка, хотя по настоящему и не верится в искренность персонажей.

Излишняя физиологичность не прибавляет веса героям, словно ты вынужден наблюдать на те самые стороны жизни любого человека, которые обычно не вызывают особого интереса.

Наиболее интересная часть была про постсоветскую Литву, включая анализ происходящего благодаря попыткам продать "всех и вся" в этом государстве после развала СССР (читалось не только с большим интересом, но и максимально реалистично). Даже жаль, что не так много места было уделено происходящему.

В целом роман оставляет очень неоднозначное впечатление. Не сказать, что это было хорошо, как и не сказать, что лучше бы я этого не читал. После прочтения к горлу продолжает подступать тошнота, а некоторые вещи хочется исключительно забыть. У Франзена не отнять талант рассказчика, но излишняя хлесткость в угоду шоку читателя приводит к концу этого талмуда в неизбывное уныние.

Поэтому у меня итог однозначный - крепкий, умный, но неблагодарный роман. Его хочется уважать, но не любить - как врача, который вправляет перелом без анастезии или с удовольствием сообщает вам про летальный диагноз.

Мой второй Франзен. Этому роману повезло быть «вторым» для меня, т.к я уже знала манеру письма и была готова к подобной прозе. Франзен мастерски владеет языком. При этом он действительно, может быть многословным, не отрицаю – даже занудным. В его романах, по крайней мере, в тех двух, что прочитала я, нет как такого сюжета, который можно было бы описать. Но меня восхищает не только его понимание сложных семейных отношений, но и его способность создавать своих несовершенных персонажей.

В этом романе под увеличительное стекло Франзена попадает семья Ламберт.

Альфред – отец – в прошлом инженер на железной дороге, трудоголик по натуре, верящий в честный труд. Он всегда был угрюмым, холодным, замкнутым. В возрасте 75 лет он заболел болезнью Паркинсона и быстро становится непосильной ношей для своей жены Инид и детей.

Инид – мать – безнадежно оптимистичная, но очень изможденная женщина. Именно ее желание собрать семью вместе на "последнее Рождество" формирует конфликт и развязку повествования.
Она плохо скрывает свое разочарование в детях и в своем браке.

Гари - самый старший сын - успешный инвестиционный консультант в Филадельфии, но он женился на женщине, которая хочет разорвать все связи с его семьей.
Он с надменным презрением относится почти ко всем. Он разговаривает с матерью свысока. С отцом он в ярости и почти невменяем. Он пренебрежительно относится к своим братьям и сестрам.
Для Гари, а особенно для его жены, семья - это только видимость, а не любовь и привязанность, лежащие в основе.

Чип - средний ребенок. Когда мы впервые встречаемся с ним, он преподаватель в колледже. Он рушит свою академическую карьеру как раз в тот момент, когда ему предстояло получить статус профессора, заведя роман со студенткой, а затем став одержимым ею.
Сейчас он бездельничает, то работая над сомнительным сценарием в Нью-Йорке, то ввязывается в весьма сомнительные дела в Литве.

Дениз – дочь - единственный персонаж, к которому испытываешь хоть какую-то симпатию. Папина дочка, перенявшая трудовую этику Альфреда, она успешный шеф-повар элитного ресторана, но у нее очень запутанная личная жизнь, включая попытки разобраться в своей сексуальности.
По крайней мере, она - единственный член этой семейки, который знает, что у нее есть проблемы, и старается не обманывать себя.

По мере того, как Франзен раскрывает своих персонажей, он обнажает те вещи, которые обычно мы прячем под одеждой, показывает те недостатки, которые мы предпочли бы видеть в полумраке, а не при ярком дневном свете.
Его герои несовершенны эмоционально и абсолютно эгоистичны по своей сути, и все же они любят друг друга, даже признавая свою неспособность выдержать друг друга более пяти минут. И в каком-то смысле они более человечны, чем большинство людей.

Странице эдак на 300й чтение продолжалось исключительно на морально-волевых, а в голове роились варианты разгромных рецензий. Однако, к концу книга немного выровнялась и стала действительно походить на заявленный жанр семейной саги. Семья - мать, отец, два сына и дочь - каждый из которых несчастлив по-своему, и огромная, все увеличивающаяся пропасть между родителями и детьми.
Однако, черт возьми, объясните мне кто-нибудь, что это за все укрепляющаяся мода в современной литературе - вставить какое-нибудь контркультурное извращение уже в в семейную сагу? Без этого книга уже не книга? Я, может, слишком консервативен, но мне было брезгливо читать про сексуальные завороты Чипа и про галлюцинацию-беседу Альфреда с куском говна. Лучше бы такие причуды продолжали гнездиться под оранжевыми обложками (я не о Максе Фрае, боже упаси), а не лезли в вещи, которые издательства тужатся сравнить с Толстым и Достоевским.

Очень тяжело далась книга - и это при том, что вообще-то саги я очень люблю, а уж "Сага о Форсайтах", с которой данное произведение периодически сравнивают, так вообще одна из любимых книг. Но Форсайтов я читала запоем и не могла оторваться - а тут продиралась с трудом и периодически уговаривала себя не бросать чтение. Возможно, дело опять в моем пресловутом отсутствии симпатии к хоть кому-то из персонажей. Тут же один хуже другого, та еще семейка выбрана для рассказа... Да еще и отсылки эти про Литву вообще пролистывала по диагонали... Вот взять тот же "Тополь берлинский" - по сути очень похожу, но совершенно другое ощущение от чтения - видимо, потому что в объеме книга меньше раз в десять. А тут очень много и долго - и на мой взгляд, неоправданно много и долго.
Дочитать дочитала. Но больше такое в руки не возьму. Не мое.

Слишком длинно, периодически мудрено-образно, хотя затягивает. Постепенно срастаешься с семьей Ламбертов, начинаешь их понимать. Совершенно отвратительна была Кэролайн, живущая сплошной манипуляцией мужем и детьми - хотелось бы знать, какое отношение детей она получит на старости лет. А вот все остальные то были симпатичны, то казались жуткими, в общем, обычные люди со своими чувствами, комплексами, достоинствами, страхами, уязвимостями, талантами. В итоге больше всего было жаль Альфреда, который больше других всем мешал по жизни: в расцвете лет своей силой характера и навязанными правилами, в период болезни - своей беспомощностью и безумностью. Альфреда все любили, но именно с его уходом всем стало легче, и Альфред всех любил, но его любовь была как будто никому незаметна.
На мой взгляд, наилучшим образом Франзену удалось показать старость, постепенное умирание, какой-то ужас от осознания того, как полноценная жизнь ускользает из рук, как теряется самостоятельность и растет беспомощность, как ускользает ясность мысли, как в реальность впутываются галлюцинации. Всё остальное выворачивание душ героев перед читателем, разжевывание того, что герои чувствовали и почему что-то говорили или делали, по-моему, было с переизбытком. А еще литовские эпизоды оставили меня совсем равнодушной, и я не поняла, почему была выбрана именно Литва, а не какая-нибудь другая страна. Тем более исторический фон в этих эпизодах был не очень-то "историчен", отсебятины там явно полно.
При всех плюсах книги свой объем она, на мой взгляд, совершенно не оправдывает, так и хочется сократить ее ну хотя бы на треть.

Фух! Наконец-то я пробралась через это несуразное нагромождение букофф к жирной завершающей точке данного талмуда.

ЭТО можно назвать как угодно, но только не семейной сагой. Как? Как вот это можно сравнивать с моей любимой Сагой о Форсайтах?!? Здесь нет никаких сюжетных линий, здесь отсутствует понятие времени и почти не прописаны взаимоотношения внутри семьи.

Это больше похоже на черновой вариант набросков характеров героев. Бац! Вытащили на свет божий героя А, покрутили-повертели перед читателем, обмазали грязью тело и мысли, выставили его в неприглядном свете и... опачки, герой Б мимо проходил. Притянули его быстренько за уши к первому (брат-сестра-родители) и давай его обхаживать.
Вот как-то так. Какие-то вырванные куски, не складывающиеся у меня в единое целое.

Много ни к месту втиснутой чернухи, низкопробной, пошловатой, скользко-противной, как пластиковые столы в рабочей столовой. Мастурбация на красное плюшевое кресло. Какашки, бегающие по стенам-потолкам. Заложенные спермой носовые пазухи. Язык любовницы, мерещащийся в очертаниях ковра, двери и черт знает еще где: "...ее ноги - раздвоенный язык, лижущий мостовую" - я выпала в осадок.

Да тут вообще много чего ни к месту. Сначала, я останавливалась и пыталась найти какой-то смысл, потом бросила это неблагодарное дело.
Каким боком там затесалась Литва? Ах, да: "Вильнюс оказался симпатичным городком ...где Чип познал товарищество, вкус авантюры и кисок".
К чему вообще эти волшебные пилюли-львы - клубный наркотик, выписанный врачом почтенной матроне?
И куда делся кусок текста между летящим вниз головой в волны океана главой семейства и выпрыгнувшей как чертик из табакерки Робин?!? Who is она вообще такая есть? Ох ты ж, ощутила я небольшое облегчение через сотню страниц, вот она связь. Это же одна из сторон любовной головоломки Дениз, которая долго не могла понять, с кем ей хочется переспать больше - с мужей или с женой. В итоге переспала с двумя, хорошо хоть по отдельности, но все равно неудачно.

Вобчем, как там у Инид? "Изо дня в день она старательно выправляла речь мальчиков, корректировала их манеры, улучшала их нравственность, отношение к миру, и изо дня в день ее ждала очередная куча грязного скомканного белья". Вот и у меня где-то похоже получилось. Я ждала от книги переживаний, размышлений, а получила кучу дурнопахнущего чужого белья. Печально ((

В который раз убеждаюсь, что сравнение с кем-то из классиков может пойти не столько на пользу, сколько погубить малоизвестного автора. Когда роман Франзена решили сравнить с "Войной и миром" Толстого или "Сагой о Форсайтах" Голсуорси, мне моментально расхотелось его читать. Во-первых, скучно - великие уже об этом написали, во-вторых, скучно - великие об этом так написали. Для меня что "Война и мир", что "Сага о Форсайтах" - произведения местами смертельно скучные с неоправданными длиннотами и людскими реакциями.
По прочтении же Франзена могу сказать: не надо его ни с кем сравнивать. Он написал хороший роман, который стоит прочесть. Или же так. Он написал хороший роман, в котором есть толика морализаторства Толстого. Он написал роман о том, что не надо своим примером доказывать, что ты не такой, как твои родители. Ты такой, как твои родители, просто не всегда и не во всем. И эта мораль прочитывается с первых страниц. Можно как угодно закручить судьбы Чипа, Гари и Дениз, но нельзя не увидеть элементы повторения в них судьбы их родителей, п.ч.судьба - это характер, а основа характера формируется в первые три года жизни, далее, и здесь автор совершенно прав, - вносятся поправки. Поправки редакторского плана, не концептуального. Первые три года жизни ребенок находится под практически единственным, доминирующим влиянием  родителей; нетрудно догадаться, на кого он будет похож в дальнейшем. Да, он может постараться перекроить себя, но в какой-то момент истинное все равно станет явным. У Франзена есть замечательная фраза на сей счет: воспитывая детей, узнаешь о себе много неприятного. Хочется добавить, что, только выращивая детей, узнаешь себя во всей красе, пугаешься себя и начинаешь местами ненавидеть, а ребенок, для которого ты - безоговорочная доминанта его жизни, списывает с тебя все твои реакции.
В зависимости от того, согласитесь ли вы с предыдущим абзацем или нет, эта книга пройдет "по касательной" или серьезно заденет вас, станет чуть ли не откровением. Кроме того, для этой книги, на мой взгляд, надо дорасти. Причем в этом нет ничего обидного. Просто линза жизненного опыта даст каждому свою степени искажения, иначе говоря, глубины понимания и болезненности тем. Те, например, кто сами не имеют детей, воспримут ее иначе, нежели взращивающие цветы жизни, соответсвенно, иначе распределяться симпатии к основным героям; 20-летние иначе, нежели 40-летние. И именно в этом, насколько я понимаю, ее особая ценность. Именно это ее роднит с классиками.
Что разобщает? Эта книга, пардон, оч.американская, безошибочно американская. Американцы любят копаться в своем прошлом, в том прошлом, которое они не помнят, в т.н.детских травмах, тратя на это многие доллары и часы, которые можно было бы потратить на проживание настоящего и строительство будущего. Но это вопрос менталитета целой нации, и, кажется, иначе, будучи американцем,  Франзен написать не мог.

Распад семьи на фоне цивилизационной энтропии – одна из самых эффектных тем мировой литературы. От нее невозможно устать, и любой исторический антураж не скроет вечных проблем и ситуаций, откликающихся в душах и умах новых поколений читателей. Джонатан Франзен ухватил вчерашнее прошлое в романе «Поправки». Ему удалось подвести черту под двумя поколениями и создать тревожно-ироничный портрет 1990-х годов, времени политических и социальных кризисов, утраты иллюзий и развенчания идеалов.

Вымышленная семья Ламбертов живет в вымышленном американском городке с говорящим названием Сент-Джуд. Это самая средняя из всех средних семей на Среднем Западе – так, чтобы все могли легко узнать дом с подвальной мастерской, комнатами для троих давно покинувших гнездо детей. Детей, живущих столь бурно и безобразно, авантюрно и вызывающе, что даже старики Инид и Альфред со своими прошлыми грехами и нынешними стычкам выглядят безобидно. До поры до времени.

Не выходя за пределы реалистичного социального романа Джонатан Франзен изобретает настолько циничные, трагикомичные, эпатажные ситуации, что их совокупность походит на грандиозную сатиру. Безусловно, классики прошлого тоже блестяще справлялись с этой задачей, не прибегая к гиперболе и фантастике. Но Франзену как писателю новейшей эпохе позволено чуть больше.

Он может вдохновенно искать поэтичные образы, пусть даже неприязненно декадентские, как у Гюисманса и Бодлера. А может опускаться до примитивной физиологичности, не оставляя покровов на самых интимных сторонах человеческой жизни. Его герои не могут уединиться, находясь всё время перед колюще-режущем взглядом повествователя, разглядывающего тела и души с патологоанатомическим любопытством.

За фасадами домов одноэтажной Америки, за дверями нью-йоркских квартир живут люди с разрушенными мечтами, неудовлетворенными амбициями, разочаровавшиеся друг в друге. Когда-то давным-давно посеянные зерна насилия, принуждения в почве кажущегося благоденствия прорастают ядовитыми стебельками. Дети Ламбертов живучи. Какие бы страшные и курьезные беды на них не обрушивались, они собираются в родительском доме. Монстры ли они? С точки зрения буржуазной морали, попираемой в темноте при задернутых от соседей шторах, конечно, чудовища. Их неустроенность, половая разнузданность, криминальные пятна на репутации могут шокировать.

Но это путь к свободе. На протяжении всего романа можно подумать, что писатель не оставляет ни одного шанса для своих персонажей, выражающих кризисное время. Все они идут к краху убеждений, даже бытовой катастрофе. Деменцию главы семейства Альфреда можно читать как метафору цивилизационного распада. Вырождение тщательно конструируемой системы привело к нагромождению лицемерия и ханжества, уничтожающего любую попытку построить здоровые отношения. Последнее семейное Рождество грозит превратиться в жестокий фарс и конец света.

Но нет. Внезапно Джонатан Франзен меняет тональность романа. И дети Ламбертов получают шанс на помарки в своих логично несчастливых судьбах. Вместе со смертью Альфреда уходит и ложь, и гнетущее недоверие. В жизнь семьи врываются бодрость и свежий ветер. Это читается как новая иллюзия, как подношение домохозяйкам, выходящим из шока перед развернувшейся пропастью. Сам писатель вносит поправки в жизненное законодательство, которое устарело и приводило к цепочке ошибок. И утешительность, признаться, разочаровывает.

Язвительность, смелость, непримиримость языка писателя в переводе Любови Сумм очаровывает. Эту неприглядность и метафоричность можно счесть за доступные проявления интеллектуального блеска, не требующих большего умственного напряжения от читателей. Это то, что непременно посоветуешь другу или подруге, тайно предвкушая его спектр эмоций от отвращения до восхищения, от подавленности до духоподъемности.