Ваша оценка<p>Виктор Борисович Шкловский известен прежде всего как выдающийся литературовед, один из основателей легендарного ОПОЯЗа (Общества изучения поэтического языка), теоретик формальной школы, чьи идеи прочно вошли в научный обиход, автор биографий Маяковского, Льва Толстого, Эйзенштейна, художника Павла Федотова. Но мало кому известно, что его собственная судьба складывалась, как приключенческий роман. "Сентиментальное путешествие" - автобиографическая книга Виктора Шкловского, написанная им в эмиг...
Жанры
Рейтинг LiveLib
4,4
55 оценок
- 556%
- 433%
- 39%
- 22%
- 10%
Ваша оценкаПрочитали 61Хотят прочитать 270
Рецензии
barbakan31 октября 2012 г.Читать далееСентиментальное путешествие – это автобиографическая повесть русского ученого, литературоведа, которому решительно не сиделось на месте. Временной период, в котором разворачивается книжка, – с 1917 по 1922 годы.
Первое, чем поражает этот текст – невероятным контрастом войны и поэзии. Наш герой отличается страшной активностью, вовлеченностью в жизнь. Он переживает все события своей эпохи, как собственную судьбу. Шкловский агитирует на фронте Первой мировой войны как помощник комиссара Временного правительства, сам идет в атаку с гранатой в руке где-то на Юго-Западном фронте и получает сначала пулю в живот, а потом Георгия за храбрость, в одиночку разгоняет с доской в руках погром в Персии, засахаривает баки гетманских бронемашин в Киеве. И все это время урывками пишет книгу «Связь приемов стихосложения с общими приемами стиля». Удивительно. Шкловский видит на войне, как казак прикладом убивает ребенка-курда; видит вдоль дороги трупы мирных людей, которых убили, чтобы проверить прицел винтовки; видит, как в Феодосии на рынке продают женщин, и от голода пухнут люди, а в голове у него зреет замысел работы «Сюжет как явление стиля». Живет в двух мирах. Книжку про сюжет и стиль он, кстати, допишет в Самаре, где будет работать в сапожной мастерской, прячась от Чека под чужой фамилией. Уже после победы большевиков. А книги нужные для цитат он привезет, расшив на листки и отдельные клочки. Голод, расстрелы, гражданская война, а Шкловский едет из Самары в Москву по поддельному паспорту и там читает небольшой доклад на тему «Сюжет в стихе». А потом отправится на Украину и попадает как будто прямо на страницы романа «Белая гвардия» со страшной неразберихой из немцев, Скоропадского, Петлюры и ожиданием союзников. А потом вернется в Москву, и Горький упросит Свердлова «прекратить дело эсера Шкловского», а после этого уже большевик-Шкловский поедет на гражданскую войну. И сделает это с радостью: «Я еду по своей звезде и не знаю, на небе ли она, или это фонарь в поле».Второе, что поражает в тексте – интонация автора. Интонация тихого сумасшедшего. Вот одна из военных сцен: Шкловский приехал в батальон, который отказывается занимать позицию. В распоряжении батальона почти нет патронов, а ему приказано занять позицию. Шкловский – власть. Надо что-то делать. Дальше цитата: «Достал я откуда-то через приехавшего Вонского винтовки, патроны и послал их в бой. Почти весь батальон погиб в одной отчаянной атаке. Я понимаю их. Это было самоубийство. Лег спать». Эпизод окончен. Здесь поражает не просто отсутствие этической оценки своих действий, поражает вообще отсутствие рефлексии по поводу происходящего. Мы привыкли к тому, что книги о войне или революции всегда крайне эмоциональны и идеологичны. В них есть хорошие и плохие, а, чаще всего, – абсолютное добро и абсолютное зло. Шкловский не совершает такого насилия над реальностью, он наблюдает за картинкой перед глазами с невозмутимостью даоса. Он будто бы просто каталогизирует жизнь, аккуратно раскладывает карточки. «Я теоретик искусства, – пишет он, – я камень падающий и смотрящий вниз». Шкловский – это такой воюющий даос, который идет в атаку, но несколько рассеянно, неуверенным шагом, потому что истина иллюзорна и еще потому, что в голове стоит новая книжка о Лоуренсе Стерне. Вы скажете, даосов с бомбами не бывает. Ну, да! Но и Шкловский не китаец.
И еще. Если ты отказываешься концептуализировать реальность, а взялся ее каталогизировать, будь готов, что придется писать про всякую скукоту. Библиотекарь не самая веселая профессия. Текст Шкловского тоже местами скучный. Но, боже, какие подчас в бывают описания, что привычная зевота проходит, ломота в спине забывается и как будто проваливаешься под черно-белые строки, как под лед. Вот например: Полк стоит в траншее, растянутой на версту. В яме скучают люди, кто варит в котелке кашу, кто роет норку на ночлег. Сверху только стебли травы. А ты учился в Петербурге на историко-филологическом факультете и тебе надо агитировать, чтобы воевали. И вот ты идешь по траншее, говоришь, а люди как-то жмутся. По дну траншеи течет ручеек. Чем дальше по течению, тем сырее стены, полноводнее ручей и смурнее солдаты. Узнав, что тут в основном украинцы, говоришь об Украине, о самостоятельности. В ответ: «Нам это не нужно!» Да? Мы за общину. Смотрят тебе в руки, ждут чуда. А чуда ты сделать не можешь. И над вами только неторопливый свист немецких пуль.
В тексте Шкловского еще много интересного: рассказ про житье-бытье питерских литераторов во время гражданской войны, про Блока, Горького, "Серапионовых братьев". Есть даже теоретический манифест формальной школы в литературоведении. Руководство как выводить из строя бронетехнику. И прочая жизнь. Очень много жизни. Советую.
691,8K
Maple8112 февраля 2020 г.Читать далееНадо сказать, что я не очень люблю читать книги о революции и гражданской войне. И больше всего мне не нравится царящий вокруг бессмысленный хаос, непонятность целей, бессмысленная жестокость, глупые смерти людей. Но каждый раз, берясь за такую книгу, я наивно надеюсь, что хоть эта-то окажется написанной основательно, с обзором политической ситуации, с пояснением, почему и благодаря каким условиям та или иная сила в определенный момент смогла взять вверх. Также я надеялась и в этот раз. А в результате получила еще большую чехарду.
Иногда автор пишет последовательно, иногда сбивается на телеграфный стиль, бросая в читателя короткие рубленные фразы о произошедших событиях, как будто пересматривает свой старый дневник. Начало книги меня запутало в конец. Автор говорит о большевиках одновременно как о своих товарищах, а в другой момент воспринимает их как-то со стороны. Одновременно воюет за красных и бегает от ЧК.
Он был один из тех, кто стремился не агитировать солдат уйти с полей сражений Первой мировой, а, напротив, выиграть войну. И эта война, как и все последующие события, была бесцельно кровавой с обеих сторон. А сам автор в своем героизме получил ранения, которые только чудом не стали смертельными.
Время от времени автор возвращается в Петербург, то тяжело раненным, то из одного задания за другим, то для передышки, то для литературной работы. Иногда, напротив, он бежит оттуда: от власти, от голода, от болезней. Но всегда возвращается. И вот, как лихорадочный сон у больного, среди безумства нашей страны вдруг прорывается рассказ о Персии. Не очень ясно какими судьбами занесло туда и наших солдат, и автора книги. Вернее, настолько закрутился клубок событий в нашей стране, что о тех полках, что еще по царскому приказу стояли в Азии, все просто позабыли. А там тоже началась своя резня. Курды, армяне, персы, турки, горцы, ассиры. Мы и знать не знаем, какими историческими ниточками были они связаны между собой, какими взаимными обидами полнились их отношения, но война там была по-восточному жестокая, безжалостная. И это только еще более добавило хаоса в книгу.
А потом, неожиданно, вдруг опять возникает голодный и замерзший Петербург, общество "Серапионовых братьев", Горький, Гумилев, Ахматова, Мережковский и Иванов. Тонкая свеча творчества среди метущей пурги. И, как апофеоз, похороны Блока.11961
nenaprasno18 февраля 2016 г.Читать далееВ энциклопедиях Шкловского называют критиком, писателем, литературоведом. Но, прочитав «Сенитментальное путешествие», я поняла, что список очень не полон.
Что делал Шкловский на фронтах Первой Мировой? В какой организации состоял в начале революции? Кем был в послереволюционные годы? Жизнь авантюрная и постоянно меняющаяся.
Тут у него обученние подрывному делу, а здесь изучение поэтического языка. Сохранившиеся видеозаписи публичных выступлений показывают мне лысого человечка на трибуне, одержимостью своей и энергией, он производит впечатление явно не меньшее, чем Ленин на митингах.
«Сентиментальное путешествие» начинается подробным рассказом о военных частях (российские, предреволюционные, Первая Мировая), где бывал Шкловский, описанием состояния армии на конкретных участках фронта – читателю, не интересующемуся подробностями, это может показаться скучным, но книгу бросать не нужно. Нужно продолжить, добраться до отъезда Шкловского в Персию и тогда начнется такое, что не оторваться.
Поразило меня, насколько он умел вдруг одной неожиданной фразой описать всю суть масштабнейшего события. За байками о войне и революции, за воспоминаниями – умнейший циник.
Мне всегда трудно писать о значимых людях того времени, о впечатлении о них. Смесь восторга и ужаса.8915
Цитаты
- nenaprasno18 февраля 2016 г.Читать далее
Если бы я был поэт, я написал бы поэму о масле, положив ее на цимбалы.
Сколько жадности к жиру в Библии и у Гомера!
Петроградские писатели и ученые поняли теперь эту жадность.
Читал лекции в Институте истории искусств.
Ученики работали очень хорошо. Холодно. У института, кажется, есть дрова, но нет денег их распилить. Стынешь. Стынут портьеры и каменные стены пышного зубовского дома. В канцелярии пухнут от мороза и голода машинистки.
Пар над нами.
Разбираем какие-то романы. Говоришь внимательно, и все слушают.
И слушает нас также мороз и Северный полярный круг. Эта русская великая культура – не умирает и не сдается.
Передо мною сидит ученик, из рабочих. Литограф.
С каждым днем он становится прозрачней. На днях он читал доклад о Филдинге. У него просвечивали уши, и не розовым, а белым. Шел с доклада, упал на улице. Подобрали, привезли в больницу. Голод. Я пошел к Кристи.
Он ничего не мог дать.
Достали хлеба товарищи, ученики. Ходили к нему.
А он вылежал в больнице, выполз из нее. Продал книги, уплатил долги и опять ходит в институт.
А до института катает вагонетки с углем и имеет за это два фунта хлеба и пять фунтов угля в день. Глаза у него, как подведенные. И кругом почти у всех так.
Вы не думайте, что вам не нужны теоретики искусства.
Человек живет не тем, что он ест, а тем, что переваривает. Искусство нужно, как фермент.
Дома я топил печку бумагой.
Представьте себе странный город.
Дров не выдают. То есть выдают где-то, но очередь в тысячу человек ждет и не может дождаться. Специально заведена волокита, чтобы человек, обессиленный, ушел. Все равно не хватит.
И выдают-то одну вязанку.
Столы, стулья, карнизы, ящики для бабочек уже стоплены.
Мой товарищ топил библиотекой. Но это страшная работа. Нужно разрывать книги на страницы и топить комочками.
Он чуть не погиб той зимой, но доктор, который пришел к нему в день, когда вся семья была больна, велел им всем поселиться в крохотной комнате.
Они надышали там и выжили. В этой комнатке Борис Эйхенбаум написал книгу «Молодой Толстой».
Я плавал среди этого морозного моря, как спасательный круг.
Помогало отсутствие привычки к культуре – мне не тяжело быть эскимосом.
Я приходил к товарищам и накачивал в них бодрости; думать же я могу при любых условиях.3387 
likasladkovskaya21 ноября 2025 г.К армии он относился так же, как хороший шофер к автомобилю. Шоферу важно прежде всего, чтобы машина шла, а не кто на ней едет. Корнилову нужно было, чтобы армия дралась. Он удивлялся на странный революционный способ подготовлять наступление. Он хотел еще верить, что так драться можно. Так шофер, недоверчиво пробуя новую смесь, очень желает, чтобы на ней можно было ездить, как на бензине, и способен увлекаться мыслью о езде на карбиде или скипидаре.
228- likasladkovskaya21 ноября 2025 г.
Я немного знал уже фронт и представлял себе эту тоску окопника в траншее, из которой не видно даже противника, а только зимой – снег, летом – стебли травы.
225
Подборки с этой книгой
Азбука-классика (pocket-book)
- 2 451 книга
Еврейские авторы в мировой литературе
- 363 книги
Россия
- 626 книг
Революция и гражданская война. Попытка осмысления.
- 66 книг
революция и гражданская война
- 83 книги
Другие издания
