Девять рассказов

Не суй нос куда не след.

Зная благородство Человека и его неизменную верность друзьям, Дюфаржи предложили ему освободить Чернокрылого в обмен на него самого. Безоговорочно поверив им, Человек согласился на эти условия (иногда в мелочах гениальный механизм его мозга по каким-то таинственным причинам не срабатывал).

В действительности я был далеко не единственным живым потомком и законным наследником Человека, который смеялся. В клубе было двадцать пять команчей, двадцать пять живых потомков и законных наследников Человека, и мы все зловещими незнакомцами кружили по городу, чуя возможного врага в каждом лифте, сдавленным, но отчетливым шепотом отдавали приказания на ухо своему спаниелю и, вытянув указательный палец, брали на мушку учителей арифметики.

Буду петь джаз на радио и заработаю кучу денег. После, когда мне сравняется тридцать, я всё брошу и буду жить на ранчо в Огайо.

Я помню, что очень долго стоял у окна в конце казармы и смотрел на скучный косой дождь, не ощущая никакой воинственности, ни в малейшей степени. Позади слышалось, как множество авторучек чирикает вразнобой по многочисленным бланкам для микро-фотописем.

(От лица солдата перед высылкой)

– Ты только глянь на них, – сказал он. – Дураки треклятые.
– Кто? – спросила Джинни.
– Мне-то откуда знать? Все поголовно.

К трём часам дня я упаковал в вещмешок все свои пожитки, включая и брезентовую сумку от противогаза, битком набитую книгами, которые я привёз из-за океана. (Сам противогаз я несколько недель тому назад выбросил тайком за борт «Мавритании» - мне было совершенно ясно, что если противник и вздумает применить газ, я всё равно нипочём не успею натянуть эту чёртову штуку.)

Salinger at this point in his life was a student of Zen Buddhism, and “Bananafish” is similar to a Zen koan, or riddle, in which a question is posed and the answer is found through meditation and self-examination

Каждая фраза казалась первозданным островком в крошечном море виски.

Будь я Богом, ни за что бы не захотел, чтобы меня любили сентиментальной любовью. Очень уж это ненадёжно.

Кивнув в знак согласия, я сказал, что отец ее, по-видимому, говорил это в широком смысле слова, а я в узком (как это следовало понимать — неизвестно).

— Почему в кино люди целуются боком? — спросил он напористо.
— Боком? — повторил я. Эта проблема в детстве мучила и меня.

<...> Я предпочитаю рассказы про мерзость.
—Про что? — спросил я, подаваясь вперёд.
—Про мерзость. Меня чрезвычайно интересует всякая мерзость.

Видала? Не хватает честности прямо сказать, что ему просто нравится читать, как эти четверо подыхают с голоду в этом самом углу или как оно там называется. Нет, ему надо выставляться, говорить — из-зумительно написано!

Мы просто чертовски не сочетаемся. Знаешь, чего ей надо? Ей надо здорового такого молчаливого ублюдка, который будет время от времени к ней подходить и вырубать её намертво - а потом идти дочитывать газету.
Вот что ей надо.

Пару часов я сидел на подушке, скрестив ноги, курил сигареты, гасил их о подошву тапочка и совал окурки в нагрудный карман пижамы.

Я не издеваюсь. У меня просто лицо такое.

Она снова положила руки на стол, и я помню, что мне захотелось что-нибудь сделать с огромными часами, которые красовались у нее на запястье, - посоветовать ей, чтобы она носила их вокруг талии, что ли

- Ну как же не помнить, помню, конечно. Такой задрипанный солдатишка. Ужасно некрасивый, верно?

• Некрасивый? Мать родная! Да он был похож на немытого Белу Лугоши!