Метаморфозы вампиров

...все же, видно, наш мир — красивейший из всех в Солнечной системе. Меркурий — сплошь раскаленный добела камень, Венера — тяжелое облако с поверхностью чересчур жаркой для поддержания органической жизни (довольно странно, но интуитивно я внятно чувствовал, что жизнь на Венере есть, только она каким-то образом парит в атмосфере), Марс — ледяная пустыня с тщедушной атмосферной оболочкой, а Юпитер немногим отличается от странного газового шара. Бесплодные, голые, изрытые метеорами, металлические скалы скучно вращаются вокруг косматого, слепящего Солнца. А здесь, на Земле — деревья, трава, реки, изморозь зимним утром и роса — летним. А мы-то, люди, тем временем обитаем по нечистым, узким щелям, опасливо косясь друг на друга, спорим о политике, сексуальной свободе и расовой проблеме.

As man loses touch with his 'inner being', his instinctive depths, he finds himself trapped in the world of consciousness, that is to say, in the world of other people. Any poet knows this truth; when other people sicken him, he turns to hidden resources of power inside himself, and he knows then that other people don't matter a damn. He knows that the 'secret life' inside him is the reality; other people are mere shadows in comparison. But the 'shadows' themselves cling to one another. 'Man is a political animal,' said Aristotle, telling one of the greatest lies in human history. For every man has more in common with the hills, or with the stars, than with other men.

Взгляните в лицо очень маленькому - скажем, шестимесячному - ребенку, а потом старику, и вы поймете то неуловимое, что зовется жизнью, радостью, волшебством. Как бы ни был старик мудр и добр, он этого лишен. Ребенок же, если он счастлив и умен, излучает это ощущение с такой силой, что это вызывает что-то близкое к боли: настолько ясно становится, что он принадлежит к иному, лучшему миру. Он все еще наполовину ангел. Взрослый, даже их числа великих, отрицает жизнь; ребенок всем своим существом олицетворяет доверие и утверждение.

Quite suddenly, there appeared a new sort of man--romantic man. In the days of ancient Greeks, romantic man would have been regarded as wicked and dangerous. Because some deep instinct tells him that man is not a mere insect, a 'creature', but is, in some important sense, a god. The Greeks called this sin hubris, and it was punishable by madness and death. And that is why the fate of so many of the romantics would have confirmed the Greeks in their view that these men were wicked and dangerous. When you come to think of it, the list of men of genius who died insane, or in accidents, or of tuberculosis, or committed suicide, is terrifying and impressive. Shelley, Keats, Poe, Beddoes, Holderlin, Hoffmann, Schiller, Kleist, Nietzsche, Van Gogh, Rimbaud, Verlaine, Lautreamont, Dowson, Johnson, Francis Thompson, James Thomson . . . the list could be extended for pages. And these are only some of the famous ones. How about all the would-be poets and artists who never made the grade and died quietly in some dirty lodging house?
(Preface)