Метаморфозы вампиров

В характере у Карела не было ни атома самоуничтожения. С какой стороны ни возьми, это был, пожалуй, самый собранный, наименее подверженный хандре человек из всех, кого я знал.
«А не убийство ли это?» — пришла в голову внезапная мысль. Не могло ли статься, что он погиб от руки какого-нибудь агента из Центрально-азиатских Держав?
Мне доводилось слышать и не такие вещи; политическое убийство во второй половине восьмидесятых обрело вид точной науки, а насильственная смерть Гаммельмана и Фуллера наглядно доказывала, что и такие донельзя засекреченные ученые не гарантированы в конечном итоге от

У такой замысловатой истории, каковой является эта, нет строгого начала. В равной степени не могу я последовать совету полковника Спенсера «начать сначала и так идти до конца»: история имеет привычку петлять. Самым разумным, пожалуй, будет своими словами рассказать о борьбе с паразитами мозга, а остальное оставить домысливать историкам. Если так, то для меня самого история начинается с 20 декабря 1994 года, в тот день, когда я возвратился домой с собрания Миддлсекского общества археологов, где выступал с лекцией о древних цивилизациях Малой Азии. Это был во всех отношениях живой и запоминающийся вечер. Ничто не доставляет такого удовольствия,

Нынешнее издание, сохраняя прежний текст in toto «в полном объеме (лат.)·, включает и совершенно новый материал из так называемого „Каталога Мартинуса“, много лет входившего в собственность г-жи Сильвии Остин и хранящегося теперь в Архиве Всемирной Истории. В сносках (в настоящем популярном издании в большинстве опущены) редакцией указаны источники, откуда заимствован тот или иной материал разделов. Помимо этого, здесь приводятся материалы из пока еще неопубликованных „Автобиографических заметок“, написанных Остином в 2001 году.

...все же, видно, наш мир — красивейший из всех в Солнечной системе. Меркурий — сплошь раскаленный добела камень, Венера — тяжелое облако с поверхностью чересчур жаркой для поддержания органической жизни (довольно странно, но интуитивно я внятно чувствовал, что жизнь на Венере есть, только она каким-то образом парит в атмосфере), Марс — ледяная пустыня с тщедушной атмосферной оболочкой, а Юпитер немногим отличается от странного газового шара. Бесплодные, голые, изрытые метеорами, металлические скалы скучно вращаются вокруг косматого, слепящего Солнца. А здесь, на Земле — деревья, трава, реки, изморозь зимним утром и роса — летним. А мы-то, люди, тем временем обитаем по нечистым, узким щелям, опасливо косясь друг на друга, спорим о политике, сексуальной свободе и расовой проблеме.

As man loses touch with his 'inner being', his instinctive depths, he finds himself trapped in the world of consciousness, that is to say, in the world of other people. Any poet knows this truth; when other people sicken him, he turns to hidden resources of power inside himself, and he knows then that other people don't matter a damn. He knows that the 'secret life' inside him is the reality; other people are mere shadows in comparison. But the 'shadows' themselves cling to one another. 'Man is a political animal,' said Aristotle, telling one of the greatest lies in human history. For every man has more in common with the hills, or with the stars, than with other men.

Взгляните в лицо очень маленькому - скажем, шестимесячному - ребенку, а потом старику, и вы поймете то неуловимое, что зовется жизнью, радостью, волшебством. Как бы ни был старик мудр и добр, он этого лишен. Ребенок же, если он счастлив и умен, излучает это ощущение с такой силой, что это вызывает что-то близкое к боли: настолько ясно становится, что он принадлежит к иному, лучшему миру. Он все еще наполовину ангел. Взрослый, даже их числа великих, отрицает жизнь; ребенок всем своим существом олицетворяет доверие и утверждение.

Quite suddenly, there appeared a new sort of man--romantic man. In the days of ancient Greeks, romantic man would have been regarded as wicked and dangerous. Because some deep instinct tells him that man is not a mere insect, a 'creature', but is, in some important sense, a god. The Greeks called this sin hubris, and it was punishable by madness and death. And that is why the fate of so many of the romantics would have confirmed the Greeks in their view that these men were wicked and dangerous. When you come to think of it, the list of men of genius who died insane, or in accidents, or of tuberculosis, or committed suicide, is terrifying and impressive. Shelley, Keats, Poe, Beddoes, Holderlin, Hoffmann, Schiller, Kleist, Nietzsche, Van Gogh, Rimbaud, Verlaine, Lautreamont, Dowson, Johnson, Francis Thompson, James Thomson . . . the list could be extended for pages. And these are only some of the famous ones. How about all the would-be poets and artists who never made the grade and died quietly in some dirty lodging house?
(Preface)