Машина развернулась. Нойбауэр посмотрел на шофёра.
- Что-нибудь случилось, Альфред?
- Мать у меня погибла.
Нойбауэр как-то неуютно заëрзал. Вот ведь как! Сто тридцать тысяч марок, вопли Зельмы, а сейчас ещё говорить слова утешения.
- Мои соболезнования, Альфред, - произнёс он скупо и по-военному, словно исполняя формальность. - Сволочи! Убийцы женщин и детей.
- Мы их тоже бомбили, - сказал Альфред, глядя перед собой на дорогу. - Вначале. Я был при этом. В Варшаве, Роттердаме и Ковентри. До того как получил ранение и был комиссован.
Нойбауэр удивлённо посмотрел на него. Что сегодня за наваждение? Сначала Зельма, а теперь вот шофëр! Может, всё разваливается?
- Это не то же самое, Альфред, - сказал он. - Нечто совершенно иное. То диктовалось стратегической необходимостью. А это - чистое убийство.
Альфред ничего не ответил. Размышляя о своей матери, Варшаве, Роттердаме и Ковентри, о жирном маршале немецкой люфтваффе, он резко повернул машину за угол.
- Так нельзя думать, Альфред. это уже почти государственная измена! Конечно, это можно понять в минуту вашей скорби, но так думать запрещено. Будем считать, что я этого не слышал. Приказ есть приказ, и для нашей совести этого достаточно. Раскаяние - это не для немцев. И так думать - ошибка. Уж фюрер-то знает, что делает! Мы следуем за ним, и всё тут. Мы отомстим этим военным преступникам. Вдвойне и втройне! С помощью нашего секретного оружия! Мы их положим на лопатки! Уже сейчас мы днём и ночью обстреливаем Англию нашими снарядами Фау-1. Всем тем новым оружием, которое у нас есть, мы превратим весь остров в пепел. И Америку в том числе! Им придётся за всё заплатить! Вдвойне и втройне! Вдвойне и втройне! - повторил Нойбауэр с твёрдостью в голосе, уже сам почти уверовав в то, что говорил.
Ваша оценка
