Der Funke Leben

Скелеты, которые едва ползали, в последний миг вдруг с усилием поднимались, глядя перед собой пустыми глазами, и, постояв немного, падали бездыханными - словно напоследок хотели подняться и встретить смерть по-человечески, стоя.

"Вылететь в трубу" - это был лагерный синоним кремации.

Сказать-то легко - смогу, да, драться, сопротивляться - это всё равно что снова стать человеком, попробовать стать, хотя бы начать.

Пятьсот девятый хорошо знал, что такое лагерные суеверия. Нельзя произносить заветное - оно не сбудется, а несбывшаяся надежда - это тяжкий удар и, значит, потеря сил. Не полагалось ничего загадывать ни за себя, ни за других.

Голод обостряет одни чувства и притупляет другие. Истерика и апатия в лагерной зоне неразлучны, как две сестры.

Они передвигались, как автоматы, это были существа, не имеющие собственной воли;жизнь в них, по сути, уже угасла, осталось лишь несколько физиологических функций. Ходячие трупы, они умирали пачками, как мухи на морозе.

Как говорится, худа без добра не бывает.

Рисковать чужими жизнями - это всякий мастак.

Как говорится, и на старуху бывает проруха.

Типичный пример коварства жидов и плутократов - прикидываться слабаками, приуменьшая свои истинные силы.

Однако в целом за годы войны немецкие концлагеря стали, пожалуй, даже гуманными. Теперь людей здесь почти не мучили - всего лишь травили в газовых камерах, забивали насмерть, расстреливали или измочаливали на тяжких работах, а потом морили голодом.

В уцелевших городских кварталах из труб всё так же мирно курился дымок, в реке, как прежде, отражались облака, а разрывы зенитных снарядов украсили небо уютными барашками, словно это не небо вовсе, а старая, изветшавшая подушка, из которой лезут во все стороны сероватые хлопья ваты.

Город раскинулся под солнцем беззащитный и, казалось, совершенно неподвижный, он только кричал, как парализованный зверь, который видит свою смерть, а убежать не в силах, - орал всеми глотками своих сирен и гудков, устремляя истошный вопль в бестревожную тишину неба.

Голод не только в желудке, а как бы в голове, в мозгу. Желудок то давно к голодухе притерпелся и, похоже, ни на какие другие ощущения, кроме тупой и равномерной голодной боли, давно не способен. А вот голод в мозгу - он куда страшней. Он пробуждает галлюцинации и вообще неутолим. Он прогрызается даже в сны.

Он не знал, что с ним было - обморок или просто заснул. Между сном и обмороком давно уже почти не было разницы, голод и истощение стерли эту грань. Сон ли, обморок ли - всякий раз тебя засасывала чёрная болотная муть, откуда, казалось, возврата уже нет.

Мы не бываем жестокими просто из жестокости — только по необходимости.

— За кого же вы были?
— Мы были за то, что сейчас может показаться помпезным и смешным. За человечность, за терпимось и за право каждого иметь свое собственное мнение. Странно, да?

Відчуття реваншу в них майже не було. І ненависті. Жінки і діти всюди однакові, а доля значно частіше карає невинних, ніж винних.

"Наверное, именно так все должно начинаться. С самого начала. Не с озлобления, воспоминаний и ненависти. С самого простого. С ощущения жизни. Не с того, что ты все же жив, как в лагере. Просто, что продолжаешь жить".