Der Funke Leben

Маршируя колонной по улицам города, узники уже не чувствовали себя заключенными. Хоть они и не воевали, но сейчас к ним странным образом пришла победа, и долгие годы неволи, казавшиеся прежде лишь тягостной чередой поражений даже без возможности сопротивляться, предстали вдруг годами битвы. И они эту битву выиграли. Они выжили.

Так вот, животные иногда чувсвуют, что их ждёт. Наверно, запах крови. И тогда они так носятся, так мечутся - ну вот как эти двое. И забиваются куда угодно. В углы. И их точно так же выволакивают.

Мы не желаем знать, кто мы такие. Все мы здесь уже совсем не те, что были когда-то и какими мечтали стать. А кто мы на самом деле, это ещё со временем выяснится.

Евреи никому глоток не режут. Евреи заботятся о своих семьях. Гораздо лучше, чем германцы-сверхчеловеки. Евреи знают, что надо делать в тяжёлые времена.

Он глубоко вздохнул, и сквозь лагерную вонь ему снова почудился запах весны, запах первой зелени. Он возвращается из года в год, снова и снова, вместе с цветами и ласточками, невзирая на войну и смерть, горе и надежду. Он вернулся. Он здесь. Этого достаточно.

Каждый знал: в случае побега весь лагерь построят на плацу и прикажут стоять, покуда беглецов, живыми или мёртвыми, не доставят обратно.

Там, где обессилел мозг, был всесилен желудок.

Всё познаётся в сравнении.

Он слышал, как в груде мёртвых тел что-то булькает и перекатывается. Их плоть ещё не застыла, в них ещё работали соки. Вторая, теперь уже химическая смерть бродила по телам, гоняла газы, разлагала элементы, готовя умерших к окончательному распаду, и, словно призрачным мановением угаснувшей жизни, вздымались и опадали животы, снова испускали дух мёртвые уста, а из глаз сочилась мутная жидкость, словно запоздалые слезы.

Пятьсот девятый лёг рядышком с мертвецами, прячась от промозглого, холодного ветра. Мёртвые тоже на что-то годятся - от ветра защищают.

С уголовниками в одном можно не сомневаться: своей выгоды они не упустят.

Простой закон джунглей, где убивают, чтобы жить, но не живут, чтобы убивать.

Солнце! Проклятое солнце! Из-за него мы все погибнем. Почему никто его из зенитки не расколошматит? Ведь это всё равно что голым стоять под прожектором, отличная мишень для всех прицелов. Хоть бы облачко какое, хотя бы на минутку!

Покайся, в чем считаешь нужным покаяться. Когда исповедника нет, достаточно покаяния.

Раскаяние - вообще не в немецком характере.

– Хандке не нацист, – произнес пятьсот девятый уже с трудом. – Он заключенный, как и мы. Там, на воле, он, вероятно, никогда бы никого не убил. А здесь он убивает, потому что ему дана власть. Он знает – жаловаться на него мы не будем, бесполезно. Все равно его покроют. То есть власть его бесконтрольна. В этом все дело. Власть и безответственность…Слишком много власти в недостойных руках…Вообще слишком много власти… в любых руках… Понимаешь?