Ольга. Запретный дневник

У читателя есть две возможности проявить себя, читая Берггольц. Как полного дурака, если принять все ею понаписанное за чистую монету, а не за качественную агитацию, эксплуатацию человеческих ценностей. Читаю рассказ Берггольц "Блокадная баня", трепетный и красивый, возмущающий и шокирующий. Датированный весной 1942 года. Знаковое время для блокадников. От первого лица писано, она, якобы, вместе с другими блокадницами в бане, все утратили женский облик. Буквально здесь же в ее дневнике

Что это? Теперь по логике я должен переквалифицировать "Блокадную баню" в литературное произведение и восхищаться красотами языка, проникновенностью и всякой другой чепухой. То есть, передо мной вторая возможность - проявить себя как полного урода. Вот что - к подобному нельзя относиться как к литературе. А писать подобные "бани" исключительно по заданию партии, искать в этом нездоровый интерес - вот оно уродство во всей его красе.

Есть только одна возможность - НЕ ЧИТАТЬ подобную хрень.

Наверное, можно усмотреть некий символизм в том, что я закончила читать эту книгу незадолго после празднования годовщины полного снятия блокады Ленинграда. Эта книга дышит историей. Это - живое свидетельство, голос уже ушедшей из нашего мира, но навсегда оставшейся в памяти потомков женщины, поэтессы и журналистки, чей голос звучал на радио блокадного Ленинграда. Это - память и живое слово женщины, судьба которой распята на страницах ее собственного дневника, так или иначе отражена в ее стихах и кровью сочится в сухих фактах, обобщенных в предисловии к этой книге. Здесь вы найдете даже страницы бездушного протокола того дела, которое фабриковали на нее как на "врага народа" в довоенные тридцатые годы. Эта женщина, несомненно, заслуживает памяти, уважения и почтения. Имя ее - Ольга Берггольц.

У меня отношение к этой книге неоднозначное. Как и к самой поэтессе. Читая все, что было до ее записок 49-го года я очень ей сопереживала, разделяя ее боль от потери близких и любимых (хоть мне и непонятна вся эта ее неземная любовь к ее еще живому второму мужу, но при этом отчаянный флирт с будущим третьим уже имел место быть. Как это могло сочетаться, а? Впрочем, не мне ее судить), праведный гнев о том, как патриотов превращают во врагов, а подхалимов и приписочников, клеветников и подпевал возносят на Олимп славы...

Шла книга по-разному. Какие-то страницы проносились за минуты, какие-то, казалось, растягивались в вечность. В целом, чтение этой книги заняло у меня гораздо больше времени, чем я изначально предполагала. Жалею ли я, что прочла ее? Нет. Могу ли я однозначно сказать, что она мне понравилась? Тоже нет. Слова о продолжающейся жизни блокадного города, когда кто-то сидит в ресторане, а кто-то умирает на передовой, были очень близки мне сейчас. Ольга Берггольц казалась мне искренней. И порой, клеймя систему, тоже. Но в чем-то все же ощущалась фальшь, перегибы и казалось, что она именно что рассчитывала, что это будут читать! А поскольку искренность здесь не абсолютна, то и высшую оценку, как планировала, я поставить не могу.

До глубины души и до боли в сердце поражена я тем, что никому из детей Ольги Берггольц не было суждено стать взрослыми и оставить этой семье потомков. Но хоть стихи ее никуда не делись, обеспечив ей память. Тронуло, как она заставляла себя жить и работать, как тяжело у нее это на самом деле шло и как удивляла ее обрушившаяся народная слава. Воистину, те кто не ищет любви, снискает ее, кто не стремится к власти - получит ее, а кто верит сам - убедит других.

Думаю, книга эта стоит прочтения.

Я много слышала об этой книге, как о предельно откровенных, неподкупно честных записях. Но уже на первых страницах чтения меня мучила мысль: как можно быть предельно откровенно и честной, если ты уверена в том, что твои дневники будут читать. Обязательно – органы, и возможно – потомки. В первом случае быть откровенной страшно, во втором солгать невозможно. Вероятно, поэтому в дневниках поэтессы так мало событий, а всё больше чувства о пережитом. И это горькие чувства, это боль, это страдания. И это очень важная характеристика времени. Но вместе с этим это ещё и очень личные записи. О.Б. говорит о любви к погибшему мужу и новому возлюбленному, переживает боль потери не одного ребёнка.
Очень часто в дневнике О.Б. восклицает: ложь! Ложь в отношении человека и власти. Видно, как человек искренне верящий в идеалы партии, переживает горькое разочарование в её политике, как перестаёт верить в её идеалы. Гнусное это слово не раз будет произнесено и в блокадных дневниках.
Под одной обложкой собраны послетюремные записи и дневники блокадного периода. Не знаю по какой причине, но первых страниц очень мало и кажутся они какими-то обрывочными. Блокаде же посвящен центральный блок книги. И главные герои здесь – город и люди.
Блокадный Ленинград Берггольц – не развалины домов, не выбитые окна, не опустевшие квартиры, не тёмные улицы с вмёрзлыми в лёд умершими от голода жителями. Всё это в её стихах. А в дневниках город – это люди и их нечеловеческое желание выжить. Мёртвый город, живущий будущим. Холодный город, где человеческие сердца отогреваются надеждой. Город, который страдает не только от ужасов блокады, но и от «мёртвой машины», ещё калечущей еле живых людей. Но:

Есть ещё один главный герой блокадных страниц – радио. Чёрный квадрат в квартирах ленинградцев, который лишь один раз замолчал на три часа, а все остальные дни говорил с ленинградцами о жизни.
И если в дневниках О.Б. одни лишь чувства, о том, какие события она имеет в виду, можно узнать из биографии в начале книги и из писем, составляющих третью часть сборника. И в статьях, посвящённых поэтессе.
А в конце всего – стихи и фотографии.

А я затем хочу и буду жить,
Чтоб всю ее, как дань людскому братству,
На жертвенник всемирный положить. (с) Ольга Берггольц

Едва ли найдётся хоть кто-то, кто не слышал имени великой поэтессы из блокадного Ленинграда - Ольги Берггольц.
"Запретный дневник" как наваждение, как заклинание, как оголённая сталь Ольги. То, что ей удалось пережить при жизни, хватит на троих с головой, но это всё будет не то, не так.. Ольга Берггольц - русская советская писательница, поэтесса, женщина с необычайно сложной судьбой. Однако тяготы, горе, потеря троих детей и любимых мужчин, наветы коллег по цеху и нахождение в застенках, война не сломали эту хрупкую женщину. После всех горестей Берггольц напишет: "Что может враг? Разрушить и убить. И только-то. А я могу любить..." А ведь любить она правда умела. Как никто другой. Любить свой город, вдов, матерей и сирот, живших и воевавших в блокадные годы. Счастье приходит, когда хочешь сделать счастливым другого. Ольга настолько любила Ленинград, что жила и дышала этим городом! И была надеждой для многих, опорой, оплотом, ведь иногда именно её эфирное время на радио давало людям надежду, чтобы не сдаваться и только лишь продолжать жить. Ольгу Берггольц называли "Ленинградской Мадонной", она была "голосом Города" почти все девятьсот блокадных дней.
Именно ее строки “Никто не забыт и ничто не забыто” стали символом памяти о тех, кто отдал свои жизни за жизни будущих поколений. Это сейчас в связи с переоценкой ценностей, морали и нравственности, эти слова удерживаются на плаву, чтобы не опопсеть, исходя из уст тех, кому в общём-то всё равно.. Но за этими словами скрывается куда более глубокая и пронзительная история - история блокады Ленинграда.
Берггольц - поэт большой лирической и гражданской силы. Своей судьбой она дает невероятный пример патриотизма - понятия, так дискредитированного в наше время. Эти "Дневники" - монументальный труд о тяжёлой судьбе, это история прижизненной силы и веры.
...А я лишь теперь понимаю, как надо
любить, и жалеть, и прощать, и прощаться..

«Запретный дневник» раскрывает нам Ольгу и с другой стороны. Оказывается, что жизнь этой хрупкой, красивой, талантливой женщины-поэта полна трагедий. Поражаешься, сколько пришлось ей вынести: смерть детей, тюрьму, разочарования, развеянные иллюзии, блокаду, смерть любимого мужа.. И понимаешь, что не только эфирным временем была и должна быть известна Ольга Берггольц. Не знаю, как у вас в школах, а мы практически не проходили её стихотворений, и только я сама раскрыла её для себя, когда готовилась поехать на "Конкурс Чтецов" в 14 лет. Что и как я рассказывала? Неуёмно, тонко и пронзительно.
"Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем:
Так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням,
Никто не забыт, и ничто не забыто!"

"Как трудно, как невозможно жили мы..", – писала О. Берггольц в одном из своих стихотворений. Понимаешь эти строки и соглашаешься с ними, лишь тогда, когда начинаешь читать ее дневниковые записи. Подкупает искренность и немного смущает откровенность ее дневников.
18 января 1943г ленинградская блокада была прервана. Люди услышали, наконец, по радио: “Ленинградцы! Милые друзья! Товарищи по оружию и всем тяготам фронтовой жизни! Блокада прорвана. Поздравляем вас, дорогие! Это еще не окончательная победа, но радостное ее предвестие. Мы соединились со всей страной. Мы вздохнем теперь полной грудью и, как никогда, уверены, что недалека теперь окончательная победа над фашизмом”. В эфире звучит голос Ольги Берггольц: "Что может враг? Разрушить и убить. И только-то?
А я могу любить.." После снятия блокады она была награждена медалями "За оборону Ленинграда" и "За доблестный труд в Великой Отечественной войне". Потом были премии, другие награды. Еще много лет жизни в любимом городе. На Пискаревском кладбище выбиты ее стихи, которые заканчиваются словами "Никто не забыт и ничто не забыто".
Мне кажется, что стихи, которые писала Ольга Федоровна Берггольц в Ленинграде, во время блокады, - это действительно уникальные в значительной степени образцы русской лирики, для меня вполне сопоставимые с крупнейшими фигурами русской поэзии XX века и даже иногда, может быть, превосходящими какие-то произведения Ахматовой, Пастернака и других поэтов первого ряда. Почему так мало отдаётся роли и почёту творчества замечательной Ольги Берггольц? Ведь она работала с ценнейшим материалом.. с душами людей. И на этом нечеловеческом материале Берггольц смогла создать замечательную лирику. Особенную.
Я помню и люблю, ведь и она любила всей душой!

«Иные писатели успели за это время съездить кто в Италию, кто в Индию, кто в Монтевидео, но я была дальше всех этим летом. Я путешествовала в прошлое настоящее и будущее моей страны. Моей судьбы.» О.Берггольц

Я же продолжаю путешествие по истории страны через страницы женских судеб. Уже столько книг прочитано о войне, о блокадном Ленинграде, казалось бы достаточно, хватит рвать себе сердце. Но что-то всегда говорит мне, что нет, не хватит. Потому что так слишком легко забывается, слишком легко стирается народная память. Это не им, погибшим и страдавшим, нужна наша память о них, а нам. Но эта книга необычна тем, что она не столько даже о блокаде и войне, она в первую очередь о Ольге Берггольц.
Нам сейчас невозможно вообразить, что значил ее голос по радио и ее стихи для людей в то время. В своих дневниках она упоминает, что кому-то там вручили сталинскую премию на днях, зато за списки ее стихов с фронта давали килограмм хлеба (при том, что пайка хлеба была 125 гр.!) , нет выше этой цены. С ее стихами люди шли умирать, ее стихи и голос были порой последним, что слышали они умирая в своих замороженных квартирах. Но эти же стихи давали и надежду на победу, придавали сил измученным людям. Именно в таких невозможных, нечеловеческих условиях проявляют себя люди с самой прекрасной и самой ужасной стороны. Сама Ольга называла период с 37 по 46 год своим жестоким расцветом. Перенеся невыносимое - аресты, смерть детей, смерть любимого мужа, постоянный страх нового ареста, голод, высылку отца. Она умудрялась давать, давать так много, и своим читателям и слушателям, своим родным, своим друзьям, своим мужчинам. Да-да, и мужчинам, потому что она умудрялась в самые черные и страшные дни любить и быть любимой.
Ее дневники - это боль, страх, постоянный мучительный поиск, и попытка осмыслить и пережить. Здесь одна Ольга, какой ее почти никто не видел. В воспоминаниях своих друзей и современников она предстает совсем другой - приветливой, общительной, деятельной, иногда резковатой, но всегда правдивой. За это ее все любили. Мало кто видел ее в черные периоды. В своих письмах родным - еще одна Ольга, трогательно заботливая, отдающая все близким, порой, как ее отец, сложным людям в общении, но слишком хорошо знала она цену родным людям, поэтому всеми силами старается помочь даже родственникам умершего мужа Николая, отдавая порой все до копейки, лишь бы они не голодали и устроились получше.
Следственное дело, которое так неожиданно "нашлось" (на запросы по нему, проводимые еще в 1989 году, давали ответ, что оно утеряно) не прояснило для меня главную загадку - почему система ее отпустила? Ее оговорили два "свидетеля", но несколько человек не стали этого делать, но кого это когда останавливало? Сама она тоже не подписала ничего. Впрочем искать логику наверное глупо в той сюрреалистической обстановке. Кого-то расстреливали и судили по малейшему доносу и совершенно липовым обвинениям, кого-то неожиданно отпускали, были и настоящие преступники, но от этой нелогичности еще страшнее было жить.
А вот что по настоящему расстроило, так это воспоминания о похоронах Ольги Берггольц. Это замалчивание в газетах, это невыполнение последней просьбы, чтобы похоронили на Пискаревском со "своими", эти фальшивые речи людей, которых она ненавидела (какую же безмерную наглость надо иметь, чтобы делать подобное, хотя о чем я вообще?). Но все эти наглые рожи сменяют друг друга почти без изменений и в наше время, вранье по телеку тоже без особых изменений, закручивающиеся потихоньку гайки тоже не новость.
Но были и люди, которых она любила и хорошие искренние слова друзей. И, главное, остались стихи. Последняя часть книги посвящена именно им. Их комментировать нельзя, их нужно просто читать и проживать, если получится, если достойно этого сердце и ум. И чтобы никто и ничто не было забыто.

Ленинград - мой родной город, поэтому имя Ольги Берггольц было мне знакомо с детства. Мы декламировали ее стихи, гордились землячкой, часто видели ее фотографии. Мы знали, что Ольга Берггольц была "блокадной музой Ленинграда", она работала на радио и разговаривала с ленинградцами, оказавшимися на краю смерти, тихим и проникновенным голосом, который придавал им сил. Муж Ольги умер от голода, а она боролась за всех оставшихся. Красивое лицо Берггольц казалось мне близким, и как будто хорошо знакомым.

Но когда я читала "Запретный дневник", то поражалась, насколько внешний, парадный портрет поэтессы отличался от ее реальной жизни. Я понятия не имела, какая страшная судьба ей досталось, сколько пришлось выстадать и вытерпеть! При этом ужасы блокадных дней меркнут по сравнению с ужасами в мирное время: потому что одно дело бороться с врагом, защищая родной город, а другое - терпеть мучения от своих же соратников по партии, от своего же любимого государства. Ольга Берггольц была преданной комсомолкой, она от всей души болела за Страну Советов и несмотря на это - а может быть, как раз поэтому, как раз из-за своей страстности и прямолинейности - попадала в ряды врагов народа, беременная находилась в тюрьме. Этой хрупкой женщине пришлось перенести самую страшную, на мой взгляд, трагедию - смерть детей. И другие трагедии, которые я просто не могу перечислить здесь - вот так вот сухо, через запятую... И так уже пишу и комок в горле.

Книгу я могла читать только небольшими порциями - настолько сильно пропитаны болью и страданием ее страницы. Сомнениями, метаниями маленькой женщины - и моментами счастья, радости, гордости. Как она смогла выжить? Как она смогла творить и работать, после всего, что с ней сотворила судьба? Я думаю, очень правильные слова нашел Даниил Гранин, когда сказал: "Ее чтили, как чтут блаженных, святых". Видимо и правда, надо было быть не от мира сего, чтобы сохранить себя, выстоять и обратиться к Родине с такими словами:

Не искушай доверья моего.
Я сквозь темницу пронесла его...
Ни помыслом, ни делом не солгу.
Не искушай - я больше не могу.

С некоторых пор я очень полюбил читать дневники и мемуарную прозу. Вот и «Дневник» Бергольц открыл с предвкушением, но … книга не «пошла». И так, и этак пытался, читал разные разделы (с интересом одолел только биографические справки-примечания), но всё вызывало отторжение и даже враждебность. Хотя, по идее, книга предполагает восхищение и эпитеты с придыханием, но - не получаются они у меня. Нет, конечно, умом я про всё понимаю: и про «голос блокадного города», и про личное мужество женщины, потерявшей родившихся и неродившихся детей, а также репрессированной, много раз глядевшей в лицо смерти, травимой разной советской сволочью, боровшейся с замалчиванием и алкоголизмом, заступавшейся за хороших людей и помогавших другим, прожившей невероятно трудную жизнь и т.д. Эмоциональные выплески по поводу мужчин и родных добавляют достоверности, хотя с точки зрения обывателей и «не красят». Немного удивила, что страшной зимой 1942 года автор дневника ругает портниху, которая сшила ей бархатное платье (?) Противоречивое было время, да. Но отвращения и ненависти к той эпохе уже наверно не преодолеть. Даже восхищение подвигом и ужас от великих жертв (в «городе в блокаду погибло до двух миллионов – невероятное количество!) уже эмоционально выгорело. Память о войне использовал и использует криминал во власти для прикрытия своих преступлений, бессовестно спекулирует на памяти о погибших. Эксплуатируемые таким образом чувства выгорают, в конце концов. Хороших людей в СССР жило и погибло очень много – давили их изрядно. И они – соглашались, вынуждены были! Илди сами хотели? Вот первый муж ОБ сочиняет слова «песни о встречном» ( в разгар страшного голода!), а через несколько лет его «шлепнули» свои, да и без пыток по отношению к Корнилову, наверно, не обошлось. Вот саму Ольгу Берггольц чудом выпускают из под ареста и она бежит восстанавливаться в ВКП(Б), а потом, наряду с воспеванием народного подвига, славит партию и вождей. Она и другие (например, Твардовский) хорошие люди; они, со всеми своими недостатками, человеки среди зомбаков. Но они же своими положительными человеческими качествами разбавляли и объективно прикрывали нечеловеческие порядки, гуманизировали антигуманность. Драма, которой рукоплескать не хочется, да и не могу я простить всем этим совписам, что ими сочиненная и вбиваемая нам в головы полуправда, действовала хуже всякой лжи, сбивала с толку и долго мешала пониманию русской трагедии. Ну, конечно, часто между строк…, а иногда и не между. Но сейчас то – зачем! (это все читать?) ОБ – достойный, наверно, человек и литератор (и о «ленинградском метрономе» опять-таки забыть нельзя!), но не понравились мне - ни ее проза, ни ее стихи, ни дневник – даже потаенный. «Советская поэзия» - это, по-моему, оксюморон, прозу с орочной цензурой и пафосом не принимаю, а мордорские дневники, в основном, вызывают отторжение. Скорее всего, в категоричности обобщений я не прав, но сердцу не прикажешь.

Страшная, тягучая книга. Здесь и репрессии, и блокада, и смерти близких, детей. Ой, чего только не было. И как странно, что все это выпало на долю одного единственного человека, женщины, все возможные бедствия. Как будто ей на голову вытряхнули весь ящик Пандорры. И все эти несчастья разом в нее впились. Я сразу после нее стала читать воспоминания Евгении Гизбург, смотрела недавно фильм документальный, где дочь Уборевича рассказывает о своей жизни, читала когда-то Солженицына. Ну, то есть я не впервые сталкиваюсь со свидетелями тех ужасов, но Берггольц - это самое тяжелое впечатление. Есть настолько жизнелюбивые и крепкие натуры, что даже горе не ломает их, их сущность, их деятельность, кипучесть спасает их же от погружения во мрак. А Берггольц она купается в нем. Очень субъективное впечатление о личности. Нет, никакого мазохизма, но когда читаешь, понимаешь, что большинство этот мрак от себя гонят, а она его в себя вобрала и живет. И оттого книга производит такое жуткое впечатление. Особенно жуткое среди всех воспоминаний и документальных свидетельств. По крайней мере, так увиделось лично мне. Жаль ее очень, всех жаль... И какие встречаются стихи...

Как ленинградка, я, конечно, не могла не знать о Берггольц, и и о ней самой, и некоторые из ее стихов. Но так сложилось, что более детально познакомиться с ее жизнью и творчеством мне пока не довелось. И вот это первое произведение, которое я читаю не случайно и урывками, а подробно и обстоятельно. Часть его я прослушала в отличном аудиоварианте, остальное дочитывала в бумаге. Да и фотографии передавать голосом еще не научились.
Сначала сразу охарактеризую в паре слов ее "Запретный дневник". Это не поэма о блокаде, это записи на другие темы, на те темы, о которых и говорить, и писать было страшно. Слушаешь некоторые строки, и поражаешься, попадись ее дневник в руки органов, не посмотрели бы на ее заслуги. Правда и писала она не все, об очень многом умалчивала, и эта страшная правда встает за скупыми строками дневника. Эти военные и послевоенные колхозы, работавшие через силу, через край, без всякой возможности.

А ведь она уже знала, что означают ответственные органы, ее уже арестовывало НКВД, она провела 9 месяцев в тюрьме. Срок - достаточный для того, чтобы выносить ребенка, для нее обернулся сроком для того, чтобы его потерять, а вместе с ним и возможность иметь еще детей. Ее отца, врача, проведшего первую зиму в блокадном городе и работавшего там, высылают из Ленинграда как немца, из-за фамилии, а также сына владельца фабрики. Хотя по утверждению Ольги Берггольца он был латыш, и его отец фабрикой не владел, а на ней работал, но кто в военное время будет вдумываться во всякие мелкие детали. Известно же по рассказам Гинзбург, как в лагерях в начале войны, отдельно отбирали немцев, а в эти списки попадали и гонимые фашистами евреи, комичная и трагичная ситуация одновременно. Преследуемых и преследователей не могли различить из-за сходства фамилий.
Много еще ценных материалов встретится нам в этой книге, и стихи, и письма, письма из блокадного города, и воспоминания о ней очевидцев. Прекрасная подборка, и жизнь, и творчество связаны неразрывно, одно питало другое. Друзья по радиокомитету совещались, как спасти резко теряющую силы Берггольц, и нашли средство ... дать ей задание, написать блокадную поэму. Вот какими способами возвращали ее к жизни, вот как вдыхала она силы в других ленинградцев.