Голад. Збор твораў

Прочитала на одном дыхании. Автор с самого начала погружает нас в самую грязь нищеты и нужды. Главный герой, молодой начинающий литератор, который еле сводит концы с концами, балансирую на грани жизни и смерти. Я бы даже сказала, что одной ногой он уже в загробном мире. Он постоянно испытывает не только эмоциональный голод, но и физический. Мог не есть по три дня, потому что просто не было денег, чтобы купить хоть кусочек хлеба. Очень страшно, бывает я часа три не могу без еды выдержать, а тут разговор про три дня. На его месте я бы давно уже что-нибудь украла, чтобы только не умереть. Но он был очень нравственным, мог последние деньги отдать нищему, а самому остаться без еды в желудке. И с жильём ему не везло, потому что опять же все упиралось в деньги. Где ему только не приходилось ночевать! Он одержим идеей написать хоть какую статью, за которую ему заплатят. Нервные потрясения, голод, ощущение безысходности доводят его до безумия. Он начинает пугать людей своими выходками или вообще разговаривает сам с собой. Держался из последних сил и понял, что придётся переступить через свои мечты и желания, устроившись на первую попавшуюся работу, только чтобы выжить. Ох, какое тяжёлое эмоциональное произведение, держит в тисках и не отпускает. Но таков Гамсун!

Я ещё в детстве бредил «Викторией» Гамсуна, хотя.. не читал её.
Мне просто нравилось бредить Викторией. Почему?
Я подслушал разговор взрослых.
Женщины разговаривали за столиком о любви, а я был.. под столом.
Мне было 7 лет. Если бы мне было лет 20 или больше, тогда это было бы странно, а так — романтично, невинно.
Я был у женских колен. Или колени женщин были у моего лица. Их колени были похожи на нежную прищуринку смуглых крыльев.
Я внимал любви, как юный дух, окружённый ангелами: моё странное небо было под столом, словно.. небо падших.
Было в этом что-то символическое, наложившее отпечаток на всю мою жизнь: моё сердце, лицо, судьба — всегда у колен моего смуглого ангела.

Как сейчас помню эти милые женские голоса надо мной:

• Ты не читала роман Гамсуна? Обязательно прочитай. Это что-то волшебное и пронзительное до слёз.

Этот образ нежно свёл меня с ума в детстве: значит, в мире есть не только сказки, но и таинственная книга, Нарния взрослых, в которой сокрыта тайна женской души, любви?
Вечером, в постели, я закрывал глаза. Мама целовала меня в лобик, а я.. ласково проваливаясь в сиреневые сумерки сна, бредил вслух: Виктория, Виктория..
Однажды утром, мама с улыбкой спросила меня: Саш.. кто такая Виктория? Новая девочка в школе?
Иногда я смущался и засыпал, закрыв свои губы — ручками, чтобы не выдать свою тайну.

Вечер. Роман дочитан. Перечитан. Погасил свет и вновь лёг на диван.
На моих коленях — Виктория.
Вес томика Гамсуна, напоминает нежный, тёплый вес головки моего смуглого ангела, когда она лежала на моих коленях.
Я гладил её чудесные каштановые волосы и читал стихи.
Почему мы не вместе сейчас? Почему, скажи? — Спрашиваю я вслух у смутного силуэта моего кота на полу (комнатные сумерки).
Кот улыбается мне чеширским, серым хвостом, и, о чудо: я слышу его мысли, хотя выпил всего один стакан вина: рановато..

- Саша.. ты сидишь в темноте, с раскрытой книгой на коленях, и разговариваешь с котом. Кто ты?
Ты ведь не человек, я давно это подозревал.
Ты — кот? Вроде нет. Бескрылая грустная птица? Ты ведь любишь птиц. Разговариваешь с ними, как герой Гамсуна.

Я удивляюсь шёпотом мысли: кот.. а ты читал Гамсуна? Ты.. точно, кот? Кто ты?

Боже мой! Почему начало любви так похоже на сказку, на нежный 4-й день творения, когда ещё не было людей на земле, и человек ещё только нежно предчувствовался в звёздах, сирени, трепете ночной листвы.
Ах, влюблённые не случайно живут, словно бы на далёкой планете, а не на этой печальной и безумной Земле, где любовь преследуется, как ведьмы в средние века.. только потому, что они чуточку отличаются от других.
Да, не случайно влюблённые называют друг друга ласковыми именами.
Как герой Гамсуна мог бы ласково назвать Викторию свою? — ласточка, травка моя, луна моя.. лунёнок.
Почему он её так не назвал и это делаю за него — я?
Ах, влюблённые словно бы населяют луну своих отношений, таинственными существами Эдема, 4-го дня творения.

Помните, как у Пушкина: жил на свете рыцарь бедный..
Жил на свете сын мельника — Юханнес. Странный и нежный юноша.
Он разговаривал с птицами в лесу, с камнями, давая им имена, и, словно старец, скрывался в пещере, но не для молитвы, а для поэзии и мечты, а все знают — ну, ладно, не все,  — что мечты — это первая молитва ребёнка. Да и взрослого, особенно.. если это мечты о любимом человеке, или любви.
Все знают — правда, все, — что мельница с древних времён окружена ореолом тайны и волшебства: и русалки там водятся, и Пушкин.. точнее, герои Пушкина: Онегин и Ленский стрелялись возле мельницы..

Итак, наш герой — чуточку не от мира сего. Эдакая мужская ипостась — Олеси, Куприна.
И куда же в сказке о любви, без принцессы?
Юная Виктория живёт в прекрасном замке (большой особняк).
Но для нашего Юханна — она принцесса, царица!
Кстати, я в этом плане монархист: 21 век. Россия.. но в Москве живёт моя царица.
Вы никогда не видели цариц? А она ходит в тот же парк, что и вы, в то же кафе, как простые люди. Удивительной скромности, царица..

Обычно, девушки мечтают о принце на белом коне, а у Гамсуна.. в саду, при замке, водится удивительное существо, какое водилось быть может в Эдеме: женщина на белом коне, в зелёной амазонке..
Фактически, мы видим соединение двух природ, стихий — земли и неба: мы видим укрощённого Пегаса, т.е. мужское, крылатое начало, ставшее от этого нежного укрощения — тысячекрылым.
Спрашивается, что может помешать двум влюблённым быть вместе, если они созданы друг для друга?
Кот смотрит на меня удивлённо. У хвоста нервный тик. Молчит, как молока в рот набрал..
Боже.. как бы мне хотелось, хотя бы иногда, после второго бокала вина, отдавать свою душу Мефистофелю и иметь дар Фауста, но лишь во время чтения..

Вот наши герои, уже чуточку повзрослевшие, сидят в осеннем саду на тургеневской скамейке, вечной, как наш мир, ибо одна и та же песня любви поётся от века: зажигается звезда в ночи.. это песня любви. Поёт соловей на заре — это песня любви.
Сильный мужчина, у колен женщина ставший вдруг бесконечно-ранимым, почти прозрачным, как японская ваза, бледным голоском признаётся ей в любви.. это тоже, песня любви.
Или русский паренёк, пишущий странную рецензию, больше похожую на письмо — это тоже, песня любви..

Ещё одна звезда зажглась над нашими влюблёнными, распустилась, как небесный цветок, и, о чудо, Виктория, робеющей рукой, словно бы что-то припоминающей, сосредотачивающейся, лезет к себе за корсет и достаёт листочек, вырезанный из газеты: это стихотворение Юханнеса. Стих о ней!
Он стал поэтом, вдали от неё, и она следила за его творчеством, за его сердцем, как астроном, ловящий сигнал с далёкой звезды..
Ах, женское сердце знает, что стихи порой могут быть населены не менее таинственной жизнью, нежели далёкие звёзды.
У Гамсуна это чудесно описано:

Боже.. да с таким листком от любимой, хоть на луну, хоть в ад! И он бы нежно зарос цветами, и луна зацвела бы флоксами, розами, к удивлению астрономов всего мира.
Несколько астрономов даже бросили бы пить. А некоторые — начали бы.
Подумалось: может поэтому влюблённые прошлых веков не сходили с ума от любви, или им было несколько легче, что у них, при расставании, был платочек с запахом их возлюбленных?
Ах, если бы у меня был такой платочек с милым запахом моего смуглого ангела.. правда, с ним хоть на луну. Было бы чем дышать..
Лётчики в стратосфере, прикладывают к лицу кислородную маску, а я бы.. приложил сиреневый платочек с запахом моего смуглого ангела.
Из меня бы вышел талантливый и интересный сумасшедший..

Так вот, держа листочек в руке, Виктория шепчет мне.. ну, то есть, Юханнесу: шепчет нам, в общем: я.. люблю тебя.
Всё. Это катарсис..
Ещё одна заезда расцвела в листве над нашими героями, ещё один бокал наполнился красным вином в моей спальне, словно бы сам собой, и мой кот нежно улыбнулся хвостом и мурлыкнул, потому что я дал ему кусочек вкусного сыра.
И всё это от одного слова женщины! Чудеса..

Ах, вот тут бы и пригодился мне дар Фауста!
Как бы мне хотелось сказать: остановись, мгновенье! Замрите навсегда два юных сердца, в этом тёплом янтаре сентября!
Дальше ведь будет боль.. будет — жизнь.
Нет, это не роман. Это какое-то.. мироточение любви.
Вот я случайно капнул на зелёный томик Гамсуна, красного вина.
И.. мурашки по коже: кровь в траве..
Книга кровоточит..
Капнул, уже намеренно, вина себе на грудь, и на белой футболке образовалось алое пятно.
Грудь моя кровоточит любовью, тоской по любимой..
Кот подозрительно смотрит на меня. Тик хвоста нарастает..

Как там писал Гамсун? — На пути любви — цветы и кровь, кровь и цветы..
Словно любовь кто-то ранил, и она идёт по вечернему полю, покачиваясь и держась за рёбра, и трава, цветы окрашиваются в алый цвет..
Где ступает любовь, там всегда — цветы.
Милый Гамсун, ты ошибался. На пути любви нет крови и любовь не вянет, как анемон, от малейшего прикосновения боли.
Кто-то незримый ранит любовь, и она, как луна в небе, на миг скрывается облаками.
Но не умирает никогда, и если она родилась, она — вечна, она — древнее мира.
Может поэтому.. мир и ангелы завидуют ей?

Любопытно некое синестетическое смещение в плане души и тела, в романе Гамсуна.
По сути, мы видим (ну, кто, мы? Я, два бокала вина во мне и удивлённый кот на полу) в образе таинственного Юханнеса, общающегося с птицами — обнажённую женскую душу, общающуюся с ангелами (в этом смысле изумительно в своём мистическом трагизме, письмо Виктории, которое можно поставить на один уровень с письмом Татьяной Лариной.
А жизнь Виктории в богатом и строгом замке, где нельзя проявить свои чувства, лишь проговаривая их — шёпотом, как лунатик, предстаёт пред нами бытием мужчины: Гамсун предвосхитил роман Кафки — Замок. И если герой Кафки не мог попасть в Замок, то герои Гамсуна — амбивалентно заточены в нём. Любовь — как замок. Она — не может вырваться из него, Он — войти в него. Войти в сердце Виктории и освободить её от него.. от себя.

И творчество Юханнеса предстаёт в этом смысле с ирреальной стороны.
Открыть вам маленькую тайну романа? Юханнес пишет свой роман, и то, что он пишет, на уровне чувств, боли, сбывается в жизни. Но это не так важно: он бессознательно переносит в роман, словно обнажённые души после смерти, в рай искусства, себя и Виктория: их любви нет места в этом мире, но она будет вечно существовать в его романе. Там они будут счастливы..

Таким образом, мы видим идеальный образ Инь Янь: Виктория, внешней кожей чувств — мужское начало, скрывающее в себе таинственное, пленённое сияние — женского, а Юханнес, во внешней коже чувств — это женское начало, скрывающее, как сердце и семя в своих объятьях — мужское.
Очень интересно наблюдать, как эти «начала» Инь Янь мерцают в наших героев и меняются местами, в их нежных ссорах, любви-вражде, дуэлях любовных, знакомых каждому любящему: потому что они одно целое, и, не понимают ещё, что — раня себя, ранят и другого, а раня другого, ранят себя, словно дети думая, что эту боль им причинил любимый.

К слову, это могла бы быть изумительная экзистенциальная дуэль, если её художественно развить.
Например, некий сон Виктории: Раннее утро. Река в тумане. Под осенними деревьями стоят мужчина и женщина: дуэль.
Она в чудесном чёрном платье в цветы (как есть платье — в пол), а он.. пусть будет голым. Это же сон Виктории.
Они целятся друг в друга. Но у в руках мужчины — обычный пистолет. А в руках женщины — веточка клёна.
Женщина грустно и как-то ласково улыбается любимому… прикладывает веточку к своей груди, словно это дуло пистолета.
И в этот же миг, грудь мужчина окрашивается в красное. Он падает замертво, с именем любимой на устах, словно бы впервые поняв, как ей больно..
Через мгновение, она падает в цветы, вслед за любимым, со словами: люблю тебя..
Хм.. из меня мог бы получиться не только талантливый сумасшедший, но и забавный писатель..

Юханнес, мучаясь от разлуки-расставания с Викторией, пишет роман о любви, на своём чердаке (сосед — русский. Думаю, что это призрак Достоевского, если учесть тональность романа).
Пишет роман 9 месяцев: срок беременности.
Кстати.. было бы любопытно пожить в таком мире, где.. после расставания с любимой, мужчина бы вдруг оказывался — беременным.
Ночь, тишина, соседи спят.. и вдруг — мужской крик разрывает тишину.
Птицы взлетают с ветвей: мужчина понял, что — беременен.
Как бы рожал мужчина? Интересно. Экзистенциально: самокесарение, лёгкое харакири.
Всё лучше, чем резать вены в любви, правда?
Я пробовал..
В смысле, не рожать, а вены..

Вот и наш Юханнес, в лучших традициях Достоевского, грезит о самоубийстве: мысль вылетает из головы, как птица..
Юханнес вынашивает книгу под сердцем, книгу о Виктории.
Знаете что мне это напомнило? Адама.. беременного Евой. Он ведь её тоже, вынашивал под сердцем.
Ева — как маленькое самоубийство Адама?
Что жизнь мужчины, без женщины, даже в раю? Безумие и смерть..
Женщина — душа мужчины, вечно отлетающая от него, вечно покидающая его..
Это так же естественно, как осень. Как перелётные, осенние ангелы..
Интересно.. Адам кровоточил на цветы, когда во сне рождалась Ева?
Эх, почему я не художник.. Меня бы выгнали из академии художников( Кстати, роман Гамсуна изумительно читается с иллюстрациями Мунка. У меня такой томик).
Это же страсти а-ля Достоевский: чем не первая ссора на земле, когда ты словно истекаешь.. кровью чернил, тишины?
Понятно, мужчина давно не Адам. Но в ссоре, молчании с любимой, он тоже истекает во сне.. снами о любимой: ночная постель намокает семенем от поллюций: она такая же тёплая, как и кровь. И в темноте не отличима от крови, поверьте, и спросонья мужчина может даже закричать от ужаса, увидев это..

Но и Виктория мучается, не меньше нашего Юханнеса (кот на полу удивлённо посмотрел на меня: нашего??), просто.. просто.. женщины порой страдают — шёпотом, как лунный свет в осенней листве: не всегда понятно, где дрожь листвы, где трепет света: без томика Достоевского и бутылки вина, не разберёшься..
Вы задумывались над тем, сколько сил стоит женщине, сдержать в себе всю неизбывность боли судьбы, любви, сердца, просто пройдя, как Виктория в театре (со своим женихом), мимо Юханнеса, сделав вид, что не заметила его?

Да такой концентрации воли, хватило бы на подвиг индийского святого, ушедшего на десятилетия в пещеры, или на написание гениального романа, на покорение луны..
Но, побледнев лишь сердцем, и чуточку лицом.. Виктория проходит мимо.
Или в парке, робко говорит: я тебя люблю. Понимаешь? Люблю..
И мужчина, этот вечный ребёнок, не понимает, почему слёзы на глазах женщины. Он не понимает, почему она будет с ним потом холодна. Нет, она его не разлюбит..
Её слово — люблю, словно душа и птица, вылетела из её груди. Эта любовь останется с ней навсегда.
Наш Юханнес (кот спит на полу, но на этом слове, хвост его дёрнулся, приподнялся, как лунатик во сне), как и полагается мужчинам, думает, что Виктория его разлюбила..
Почему мы в любви так часто оглядываемся, словно Орфей, на призраков страха, сомнения, боли, а не на любовь?

Вы никогда не ощущали себя — ангелами?
Спорим, ощущали, но не задумывались об этом?
Когда читаешь о великих трагедиях любви былого, где сердца словно бы разбивались о незримые стены, (для нас, сегодняшних), но тогда, это были реальные, исполинские стены, чудовища даже: разность происхождения, цвет кожи, он женат, а она — нет, а что общество скажет? (ох, это прям змей Горыныч!).
О нём Остен любила писать. В этом смысле, Остен и Бронте, для меня — изумительные писательницы фэнтези.

И вот ты думаешь, со слезами на глазах, держа томик Гамсуна.. Бронте, не важно: что вы делаете с любовью, люди?
Любовь, настоящая, это чудо на земле, как таинственная планета, приближающаяся к земле раз в 5000 лет: берегите любовь! Когда рождается любовь, чуточку рождается снова и бог в нашей груди.. небо в груди.
Всё суета и тлен, по сравнению с любовью, всё — цепи из цветов.
Но идут века, и люди всё так же мучаются, рвутся из цветочных цепей… непреодолимых, почему-то.
А через 200 лет, кто-то будет читать о наших сегодняшних «непреодолимых трагедиях» в любви, и так же плакать.
Боже.. когда это закончится? Это любовь плачет. Ангел в нас, плачет веками..

Я люблю Кафку, его мрачные миры абсурда, где человек может однажды проснуться насекомым или проснуться от прикосновений незнакомца в постели, с улыбкой говорящего тебе, что ты — приговорён к смертной казни.
Кажется, большего абсурда быть не может, согласны?
Может.. Мы ведь все, любили.
Вот что сказала Виктория Юханнесу:

Боже.. у меня слёзы подступили к горлу на этих словах.
Это же чудовищный абсурд!! Кафка — ребёнок, по сравнению с ним.
Любовь мучается, гибнет среди белого дня, истекает кровью в парке, а люди проходят мимо, улыбаются, кушают мороженое, говорят о новой модной книжке, новом модном платье..

Или вот ещё, из мира Кафки:
Виктория просит Юханнеса — забыть её, и чтобы он перенёс этот удар, как мужчина.

Что это значит?
Понятно, за кадром строки, чуткий читатель понимает, что Виктория страдает сама и ей тяжело дались эти слова..
Порой для женщины, вот так подавить в себе любовь, не менее болезненно, чем сделать самой себе аборт, как в прошлые века. Это ад. Женский ад, который и не снился мужчинам.
Но прислушайтесь к этому. Неужели мы все так привыкли к этому бреду и аду, что для нас это — норма, и мы уже не видим, где здесь ад?
«Перенеси удар, как мужчина..».

Как мы читаем и понимаем это? Глазами? Кусочком плоти? Лоскутком изношенным, времени — моралью?
Для любви в нас, читающей это через 5000, или 1000000 лет, это звучало бы так: будь сильным, перенеси этот удар, как.. луна, или как температура в Акапулько, или как строчка Платонова, или как куколка бабочки.. (в детстве мне казалось, что это сердце листвы, разрывающееся от красоты и боли).
Это же.. бред!
О каком «мужчине» мы говорим? О норвежце? Русском? О мужчине 14 века, 19, 21 или 27-го?
А если.. мужчина не может жить без любимой, буквально, как Юханнес (он это поймёт позже, как и полагается, тут, на земле, где время расходится с чувствами, как душа — с телом: чуточку не совпадает и одно вечно обгоняет другое), и если женщина для мужчины — как воздух?
Понимаю, мы живём в мире эха, отражений, как в аду, и эти слова, как и слова любви, повторяют все кому не лень, но ведь есть среди них и исключения, как Юханнес, и, лишившись воздуха — любимой, он физически не может дышать ничем иным: ни жизнью, ни искусством, ни религией, ни другими женщинами..
Это так же невозможно, как научиться дышать — амиаком, водородом, углекислым газом: это словно бы состав мрачных атмосфер далёких планет.
Я это ощутил на себе: без смуглого ангела, и правда нечем дышать в мире… И некуда жить.

Что должен сделать Юханнес, как мужчина? Умереть? Но если умрёшь, любимой будет больно (теперь и я это знаю).
Умереть.. шёпотом? Научиться жить… не дыша?
Тогда Юханнесу должны были сказать так: ты перенесёшь этот удар, как… душа. Будь душой. Будь.. не человеком.
Вот тут уже есть логика. Тут весь трагизм любви.
Может потому Юханнес и общался с детства с птицами, понимая их язык, словно.. русалочка, понимавшая язык зверей?
Он  — не совсем человек, он предчувствовал любовь, её муку и блаженство: в эти голосах птиц и травы.. был и тайный, робкий голосок его милой Виктории. Но он ещё не знал об этом.

Скажем прямо: любить, как человек, по человечески, в этом безумном мире — преступно и нелепо, невозможно.
Нужно стать сплошной душой, и раздеть любимого человека, до бессмертной души, сбросив к его ногам, словно нелепую и тесную одежду — «человеческое».
Может такая интимность втайне снится женщинам? Но почему-то.. они мечтают о ней — робко, крадясь с чёрного входа, шёпотом раздеваясь, в морали, сексуальных фантазиях, нарушающих подчас законы природы..
Но раздеться до конца — не решаются.
Виктория, как и Юханнес, не решились обнажиться друг перед другом до конца, чуточку умерев для мир и себя, но воскреснув для вечной любви.

Боже.. откуда в таком маленьком романе, столько страданий? И не только Виктории и Юханнеса.
Вы замечали, что когда мы страдаем в любви, в нас словно бы страдают несколько человек, и этих страданий хватило бы на несколько жизней, века, если их вытянуть в ариаднову нить перерождений?
Я и раньше задавался этим вопросом, но после романа, сомнений почти не осталось: Может, наше земное тело, просто не приспособлено для любви, и потому бессознательно, мы стремимся сделать больно себе и.. любимому человеку, чтобы сердце к чертям разорвалось и душа освободилась для любви?
Читая Гамсуна, мне на сердце пришла мысль, что герои романа, увлечены любовным самобичеванием, словно метафизическим садо-мазо.

Вы никогда не задумывались о том, что глупо и преступно думать, что самоубийство — это лишь когда человек сам прекращает свою жизнь.
Но мы ведь не просто двуногие и прямоходящие с туловищем вокруг сердца, мы — душа полыхающая.
Когда мы уже поймём, что мир вокруг нас.. охвачен всполохами самоубийств?
К чему я это? Юханнес и Виктория, в своих любовных дуэлях и ссорах, словно бы умирали десятки раз, но сами этого не понимали.
А если мы противимся любви и убиваем её в себе, убиваем то, что вечно, а не мимолётно, как тело?
Почему мы этому не ужасаемся больше, чем убийству человека, самого себя?
Это ведь ещё трагичнее: всё равно что убить ангела перелётного или частичку Бога.

Ах, как как всё начиналось! Какая нежность..
Но потом, Гамсун, словно бы поймал, как астроном, сигнал с далёкой звезды, не голос музы любви, а.. душу Достоевского, его кошмары, и роман резко накренился, завечерел: любовь и боль и кровь, тонущая девушка, в красном платье танцующая женщина с розой в чёрных волосах, и пожар, танец пожара, исступлённый танец, как танец русалочки (помните советский фильм?).
Помните чудесный рассказ О Генри — Дары волхвов. Знаете, как зазвучал бы этот рассказ, если бы его написал Достоевский или Андрей Платонов? Прочитайте роман Гамсуна..
Он описывает жуткий по красоте чувств, эпизод: женщину разбил паралич, и она стала стыдиться своего уродства, рядом со своим прекрасным возлюбленным.
И тогда возлюбленный.. изуродовал своё лицо.
Кто-то скажет: это литература, милая и грустная выдумка. Притча. В жизни всё иначе..
Не совсем..

Вспоминается один эпизод, реальный.
Несколько лет назад, в одном сибирском городке, жила влюблённая пара. Они были счастливы, как в раю.
Парень попал в аварию и его парализовало.
Он стыдился себя и своего уродства судьбы. Он не хотел быть обузой и портить жизнь своей молодой и прекрасной возлюбленной.
Что он сделал? Он.. «ушёл» от неё.
Что она сделала? Пошла ночью к железнодорожным путям и легла на рельсы, ногами.
Русская русалочка..

В конце книги, уже не сдерживая слёз, я, кажется, случайно разгадал экзистенциальную тайну любви: по незримым проводам любви, связующих две родные души, текут звёзды, времена года, напряжение нежности стихов, миллионов слов, поцелуев, касаний.. и вот, нечто ложное в нас, некие призраки боли, обиды, сомнений и страхов, рвут эти провода, и высвобождается энергия, равная взрыву звезды; провода содрогаются обнажённым сиянием, как сердца в одинокой постели в тоске по любимому, и эта истекающая, бьющая через край энергия, разрушает всё вокруг, начиная с судьбы, захлёстывая ближайших людей, улицу, городок даже.
Фактически, мы видим у Гамсуна локальный конец света. Апокалипсис, словно и правда, незримая комета приблизилась к земле и разрушила городок.

Что ещё хотелось бы сказать в конце рецензии?
Цените любовь! Не утаивайте в себе любовь, ни от себя, ни от любимого!
Любовь — это небо в нашей груди, любовь — это мы сами, через 1000, 1000000 лет, когда мы станем ангелами.
Просто во время ссор, обид и боли, вспомните сердцем, себя — через 1000 лет, и оглянитесь от Туда, на себя сегодняшнего, поняв с грустной улыбкой, что для любви нет преград.
Виктория и Юханнес, поняли это. Быть может.. слишком поздно.
Но для любви ведь нет времени, нет — «поздно» и «рано».
Для любви, всё — всегда, и боль и счастье. Потому любовь и вечна.
Всего то и нужно — не оборачиваться на боль, прошлое, словно Орфей.
До слёз больно, когда влюблённые, находясь в одной квартире ли, или на одной улице, или в разных городах, не важно, так ярко молчат, что кажется, их запертые двери покрываются тёмным холодком космического безмолвия, инея звёздного.
Кажется.. что их разделяют 1000 световых лет, 1000 лет, и израненная любовь идёт к любимой пешком, к далёкой звезде, а ей навстречу, тоже, пешком, израненная, идёт душа любимой..

Какая жуткая книга...Давненько я не получала таких мерзких ощущений. Даже не ожидала, что могу так впечатлиться.

В первую очередь скажу, что книга очень психологична. Множество нюансов (а их наверняка было еще больше того, что я заметила), которые ввергали в еще больший шок.
Например:

• автор настолько мастерски умеет опустить своего героя, что волосы шевелятся. У главного героя даже собственного имени нет, настолько он ничтожен! Никто ни разу к нему не обратился по имени. Сам же он пару раз выдумал себе новое имя без всякого зазрения совести. И, кажется, что таким образом он же себя сам и опускает ниже всякого достоинства.
• кроме того, главный герой - непризнанный писатель, у которого дела идут из рук вон плохо. Перебиваясь кое как редкими удачами, когда его заметки берут печатать.
• герой книги постоянно врет - и себе, и окружающим. Причем иногда делает это даже несознательно, не из-за какой-то критической необходимости, а просто так.

  Ну и самое тут жуткое - описание того, что происходит с человеком, когда он сутками голодает. И при этом не может переступить через себя, через свою гордость и где-то, например, принять от кого-то помощь. Или обратиться за помощью. Или признаться в том, что помощь ему действительно нужна. Он лучше будет помирать...

  Что не понравилось - финал. Думала, что закончится всё совсем по-другому. Возможно, тут автор, наоборот, смилостивился над читателями и оставил такой практически открытый финал (мне так показалось во всяком случае), который дает какую-то надежду.

  Не могу однозначно рекомендовать книгу всем подряд. Очень уж она тяжелая, депрессивная и давящая. Но это очень стоящая литература. Рада, что гештальт закрыт. Давно пора было.

Если утихомирить свои эмоции и запереть их на время в непроглядных катакомбах головного мозга, то можно сделать совершенно разумный вывод, что роман-то на самом деле довольно простой и бесхитростный. По крайней мере по своему содержанию он таковым и является, потому что, положа руку на сердце, нет здесь ни значительных событий, ни бойкого сюжета, ни яркого стиля. А есть здесь главный герой, который по воле злого рока вынужден страдать, причём страдать много, смертельно и беспросветно. Он перманентно испытывает чудовищный голод, так как безнадежно нищ, убог и бесприютен. Он неустанно ныряет с головой в умопомешательство и там жестоко рефлексирует, бичует самого себя и терзает душевными муками. Есть здесь также атмосфера тотальной убогости и мрака. В романе будто и нет иного цвета, кроме серого, серо-чёрного, чёрного, пепельного и землистого. Все кругом какое-то затрапезное, грязное, ветхое и засаленное. И есть здесь горсть второстепенных персонажей, которые помелькали привидениями тут и там, да и пропали внезапно. Вот, собственно, и все, что в этом романе есть.

Однако в глаза все же настойчиво лезет одна закавыка и состоит она в том, что вывод о простоте романа будет сделан абсолютно преждевременно и несправедливо. Во-первых, потому что «Голод», несмотря на свой небольшой объем и кажущуюся хлипкость, бьет сильно и глубоко. Ну а во-вторых, человеческое страдание – это не такая уж и простая штука, если ее хорошенько обмозговать. Кроме того, утихомиривать эмоции, которые, к слову, являются главной движущей силой многих людей, равносильно попытке подковать блоху, то есть практически невозможно. А посему эти самые эмоции у читателя, если он, конечно, не бездушный сухарь, во время чтения будут рваться и вылезать изо всех отверстий, как бы он их не запирал и не пихал обратно, потому что, разумеется, хитрец Гамсун к ним апеллирует, на них спекулирует и ими же беспощадно играет.

Безусловно, далеко не факт, что он специально так поступает с читателем. Он просто поделился с нами своим жизненным опытом и душевными переживаниями. Однако совершеннейший факт, что читатель равнодушным к книге точно не останется и в процессе чтения будет впадать вместе с главным героем в тоску и безысходность. Ну как, скажите мне, закрыть глаза на то, как несчастный главный герой от страшного голода подбирает с земли щепки и начинает их грызть, как то же самое проделывает с камнями, как, глодая кость, полученную от торговца на рынке, пытается проглотить оставшиеся на ней кусочки мяса, но не может их усвоить и в итоге исторгает все это обратно и как при этом с такой яростью, отчаянием и болью шлет хулу и проклятье создателю? Пройти мимо этих сцен с бесстрастным и отрешенным видом совершенно невозможно по одной простой причине – потому что жалко. А жалость – это уже эмоция.

Но ведь эмоции имеют свойство с течением времени притупляться, скажет придирчивый читатель, и будет по-своему прав. Спокойный и рациональный анализ романа дает понять, что все же здесь чего-то не хватает. Очевидно, что Гамсун своим произведением хочет показать то, как человек стремится к идеальному. Но при этом идеальное, как видно, недостижимо и невозможно. Материальное тянет вниз и закономерно побеждает. Очевидно, что писатель в «Голоде» демонстрирует борьбу этих двух категорий – идеального и материального, духовного и телесного. Очевидно также и то, что он рисует очередного маленького человека в большом, враждебном мире, что с помощью этого своего маленького человека изображает муки истинного и чистого творчества, свободного от алчности, меркантильности и тщеславия. Все это в романе представлено и изображено, причём довольно живо и емко. Однако же в процессе чтения не покидает чувство, что всего этого мало, что нужно что-то ещё, чтобы сложилась целостная и законченная картинка. Это чувство, как бездомная, голодная собачонка, неотступно трусит следом, тычется носом в пятки, заглядывает в глаза и душу и настойчиво просит утолить его голод. А как иначе? Голод ведь бывает не только физический.

Роман очень давно привлек мое внимание, но я все не решалась за него взяться. Знала, что чтение будет непростым.

● Главный герой пытается заработать на жизнь писательством, но это у него не слишком получается. Он перебивается от кроны до кроны, голодает и бродит по городу, стараясь нацарапать на бумаге хоть строчку.
Героя бросает из стороны в сторону - он то жалеет себя, то проклинает, то молит Бога, то отрекается от него. Бросается на прохожих, идет на сделки совестью, затем горько в этом расскаивается. И думает, думает, думает о еде.

● Мне жутко не хватало предыистории. Хотелось увидеть героя в его лучшие времена, а они несомненно были - герой не единожды об это вскользь упоминает.

По этой причине отношение к герою сложилось двойственное. С одной стороны жаль человека, что испытывает подобные страдания во имя своих литературных идей. С другой стороны дикие выходки героя ставили меня в тупик - врун, хвастун и безумец, срывающийся на всех и вся. Это его поведение вызвано муками голода, бедственным положением, в котором он оказался? Или же и до всех этих страданий он был таким человеком? И, признаюсь честно, безумно люблю тему падения в литературе /по классовой лестнице, морального, грехопадения/. Поэтому мне было бы интересно проследить весь этот путь героя до холодного чердака. Финал открытый, оставляет читателя гадать, удастся ли герою изменить свою жизнь .

● Уже позже узнала, что роман автобиографичен. В жизни писателя тоже был такой период, когда он писал для газет небольшие заметки, которые не слишком покупались. Кнут Гамсун в прямом смысле бедствовал, пока не нанялся матросом на судно и не отплыл в Америку. Открытость финала романа становится более понятной.

● Еще понятнее стал выбор репродукции для издания - автопортрет Эдварда Мунка (Автопортрет. Ночной странник, 1924). Сначала подумала, что только из-за жуткого вида мужчины на портрете - изможденный вид, черные провалы вместо глаз. Лично у меня картина вызывает лишь одно чувство - тревожность/гораздо больше, чем знаменитый "Крик"/. Потом вспомнила, что Эдвард Мунк - соотечественник Кнута Гамсуна. А позже, когда узнала, что роман автобиографичен, практически захлопала в ладоши - обе работы отражают создателей.

С прозой Гамсуна еще обязательно встретимся. В планах, как минимум, еще Трилогия об Августе.

Голодная душа

Книгу мне посоветовала jeff по флэшмобу "Трижды три". Мой запрос был: "Книга о том, как человек выбирается из внутренней тюрьмы".

Клянусь, до трех последних страниц было непонятно, каким образом это произойдет. Концовка с отплытием на корабле напомнила один из моих любимых фильмов - "Дом, который построил Свифт", где герой Абдулова спасается в конце точно так же: "Не томись, замахнись поскорей по канату, тебе выпал единственный шанс - и считай, что другого не будет!" (Юлий Ким)
Так о чем бишь я.
Уже отплывая, герой "Голода" (мы так и не узнаем, как его звали, и, на мой взгляд, это символично) оборачивается, чтобы попрощаться с городком Христианией, по которому скитался, по меньшей мере, несколько месяцев, кое-как перебиваясь статьями и добротой случайных людей. Когда вдохновения не случалось, а добрые люди гнали его взашей, герой, собственно, страдал от голода, что описано в книге очень живо, и пытался раздобыть денег нелитературными способами. Как правило, это означало одно: он отправлялся к ростовщику и что-нибудь закладывал. Но, как говорил Матроскин, чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет. Поскольку основной скарб героя перекочевал в ростовщический подвал еще до начала повествования, в конце книги он уже пытается вручить ростовщику срезанные пуговицы от пальто и одолженное у друга зеленое одеяло. В самом начале идея с одеялом, впрочем, тоже приходит герою в голову, но тогда совесть еще держит в узде его основной инстинкт.

Вообще, не вдаваясь в подробности, можно сказать, что в книге 5 основных действующих сил:

• голод;
• совесть;
• гордость;
• надежда;
• радость бытия.

Надежда героя носит идеалистический характер, это не просто надежда раздобыть себе хлеб насущный. Если героя настигает вдохновение, он тут же планирует сочинить всё, что угодно, - от разгромного философского трактата в 3 частях до пьесы из средневековой жизни. Его мысли пылают, перо дрожит, кажется, все ему удастся, но вскоре вдохновение практически неизменно идет на спад и герой разрывает рукопись (либо и вовсе не приступает к исполнению задумки), оставаясь тем самым у разбитого корыта. В "Голоде" много описаний писательских мук, но единственное удачное литературное начинание героя - некий трактат, написанный под влиянием момента, за который ему все-таки заплатили 10 крон. Остальные деньги перепадают ему от разных людей, пораженных его нищетой, - девушки, редактора, случайно встреченного знакомого. Читатель начинает ворчать: "устройся на другую работу, дурень" - герой пытается, но якобы из-за его непрезентабельной одежды, хилого телосложения и общей рассеянности его никуда не берут. По моему же скромному мнению, ему этого особо и не надо.

Удивительно, что, живя в таких, мягко говоря, стесненных условиях, герой искренне радуется жизни. Он встает утром в чердачной комнатенке, оклеенной старыми газетами, с ноющим от голода желудком, и задается вопросом:

Ей-ей, действительно так. Всю книгу, когда голод не затмевает рассудок, герой непосредственно, как ребенок, радуется жизни - солнышку, птичкам, прохожим, свежему ветерку. Наверное, это самая располагающая черта его личности. Поистине, начинаешь думать о том, насколько оправданно было бы променять такую непосредственность, неприкаянность и радость бытия на кусок хлеба на столе и стабильные серые будни. Для героя этой дилеммы, впрочем, не стоит. Почему-то мне кажется, устройся он таки счетоводом или солдатом, как пытался, его выгнали бы с работы в ближайшие же дни - или сам бы сбежал.

Вот такой у нас герой - житель замка в облаках, которого волны эмоций то поднимают к небу, то низвергают в бездну. Как справедливо отметили в одной из рецензий, у него психология семилетнего ребенка. Накладываем такую психологию на практичное капиталистическое общество и получаем то, что получаем, - книгу "Голод", герой которой больше смерти боится чего? Ареста. Полиции. Потери свободы.

Причем кроется за всем этим кое-что очень важное. На протяжении книги мне неоднократно казалось, что я читаю не о сугубо инфантильном и непрактичном человеке, но о голой человеческой душе, которая, как известно, не стареет, но, запертая в золотую клетку, хиреет и погибает. Здесь этой клетки нет, душа всецело свободна, нет у нее привязи - но нет и опоры. Душа не умеет ничего делать - делают все мозги и руки - а она просто поет, как птичка, когда может, когда озаряет ее божественным светом, дышит радостной искренностью, излучает непосредственность, не оглядываясь на мнение других людей.
Раз за разом, по мере чтения, мы убеждаемся снова - в таком виде она никому не нужна. Чувствуешь бессильное возмущение, вновь и вновь читая о том, как человеку, который объективно изможден так, что чуть не падает с ног, вновь и вновь спокойно отказывают в куске хлеба или маленькой монетке:

Есть, по счастью, среди героев несколько исключений, и самое яркое из них - девушка, которую герой зовет выдуманным именем Илаяли (характерно, что они обмениваются именами, но имен в тексте нет), - она влюбляется в него, несмотря на его изможденный вид и отрепье, в которое он одет, - за последнюю радость, горящую в гаснущих глазах, за трескотню веселой речи, на которую герой расходует последние силы. Но и эта девушка в конце удаляется с неизвестным господином, на прощание послав герою 10 крон. А когда он собирается, умирая от голода, просить денег у пастора, он узнает, что пастора нет дома, он уехал.

Так что ничего нашему герою не остается, кроме как отплыть из добродетельной Христиании. Впереди его ждет океан и, смею надеяться, много всего чудесного - потому что он в принципе не способен привязаться ни к чему, что этого чудесного может лишить. Да, он, конечно, может погибнуть - но, в конце концов, это не самое страшное.
Такая вот мрачная сказка-аллегория - поначалу не въезжаешь, потом затягивает. Теперь, думаю, надолго запомню.

P.S. А вообще странно рассуждать о голоде, наевшись в процессе написания сего опуса спелых слив.

Ох-хо-хо.

Вот знаете, с одной стороны – книга про человека, который ноет. У него, безусловно, на то есть причина, и все-таки – ноет. Ладно бы только это. Вот что делает человек, когда ему уже три дня совершенно нечего есть и негде ночевать? Человек пытается написать гениальный роман или, там, статейку – вот что! Когда нет вдохновения (а его практически никогда нет), он мечтает в крайнем случае уйти в матросы. Когда вдохновение есть, оно моментально испаряется, потому что, знаете ли, то ребенок за стеной заорет, то комар на бумажку сядет. Да мать твою за ногу, что это за город такой, где в чести только матросы да писатели? Иди разгрузи вагон какой, что ли, пока еще у тебя есть чем подкрепить силы. А когда сил уже нет – иди вот хоть в фонарщики устройся. Или засунь подальше свою избирательную гордость и иди в полицию, где тебе предоставят ночлег и еду. Все лучше, чем болтаться неприкаянным по городу целыми днями, ныть и приставать к прохожим с безумными выходками. Безумные выходки – это еще одна фишка нашего героя, он то выкрикивает только что выдуманное слово кому-то в лицо, то пристает к девушкам, то стебет полицейских. Получив какие-то деньги, он немедленно кому-то их отдает, или бездумно тратит, или гордо от них отказывается – все это не из большого благородства и широкой души, а повинуясь очередному сиюминутному безумному порыву. А потом, разумеется, снова ноет.

С другой стороны, этот наш герой – очень интересная личность. Я постоянно ловила себя на мысли, что у него психология семилетнего ребенка. Он играет в слова. Разговаривает сам с собой, не обращая внимания на других – как дети озвучивают свои игрушки, даже когда играют одни. Воображает какие-то нереальные истории, придумывает диалоги. Полностью зациклен на себя и свои эмоции, даже когда думает о других, он скорее думает о собственных чувствах насчет другого человека. У него молниеносные смены настроения, почище, чем у беременной женщины. Он ведет себя так, что постоянно подозреваешь у него какое-то психическое расстройство, но потом вдруг вспоминаешь, что так ведут себя маленькие дети, и для них это нормально.

С третьей стороны, эта книга удивительно действует на самосознание читателя. Вот вроде бы читаешь это все и цинично ухмыляешься, мол, что за нытик. И тут бац – ловишь самого себя на мыслях «я бедное сирое чадо», причем безосновательных, на ровном месте. Вот верите, я даже начала печалиться, что на мне, бедненькой сиротке, висят джинсы. Два дня назад я этому ужасно радовалась, ура, не зря корячусь с гантельками, жопа сдулась! А тут, видите ли, начала остро чувствовать, как они собираются в складочки, и ощутила себя бедненькой, маленькой и тощенькой. Офигеть же, вот она, сила искусства!

С четвертой стороны, я вот сейчас узнала, что книга написана в конце девятнадцатого века. А по ощущениям – в середине двадцатого, как минимум!

В общем, книга совсем не так однозначна, как показалась на первый взгляд. Она из тех, про которые хочется послушать лекцию маститого литературоведа, чтобы он мне популярно объяснил, почему герой ведет себя как младенец, чем продиктованы такие странные поступки и вообще что хотел сказать автор. Действительно интересно.

Герой просыпался в поту, от голода
кусал губы, его трепала жесткая лихорадка. Находясь в полу-бреде он даже оторвал карман от куртки и начал жевать его, разговаривая сам с собой. Это состояние - Достоевщина.

"У меня было такое чувство, что жизнь почти покинула меня. Но это было мне, в сущности, безразлично, это нисколько меня не беспокоило."

За 220 страниц персонаж никак не раскрывается, но отлично передано состояние полу-безумия и голода.
Не могу сказать, что не понравилось, но и восторга нету. Читал два дня.
Финал, признаться, разочаровал, я не люблю открытые концовки.
Если бы на грани помешательства от голода персонаж устроил поножовщину, было бы интереснее, гм.

Но прочитать всё же стоит!

Душевно люблю горячих финских писателей, но, по-моему, классиков-скандинавов я еще не читала. А Кнута Гамсуна и подавно. И могу сказать определено, что автор мне понравился. И хоть произведение довольно-таки небольшое, оно оставило самое положительное впечатление. И, кстати сказать, в отличие от современных брутальных авторов морозных скандинавских стран, Гамсун выглядит еще более мрачным, как мне почему-то показалось. И даже несмотря на то, что книга о любви, написана она достаточно сухо.
Да, автор очень много уделяет внимания чувствам молодых людей, их психологии и поведению. Особенно бросается в глаза неумение двух людей (причем людей,которые испытывают друг к другу теплые чувства) выразить свои эмоции, где-то переступить через свою гордыню. И если в начале книги у двух молодых людей преградой к счастливой развязке были только сословные различия, то к концу книги становится понятно, что виноваты в этом только они сами...
Печально, но факт.

P.S. Книгу читал Авангард Леонтьев. Тут, по-моему, слова излишни. Актерский профессионализм. И, кстати, отличная работа с музыкальным сопровождением. Как небольшой спектакль. Здорово!