Автохтоны

Голос был почти материальным, он ударялся о потолочные перекрытия, отскакивал от стен, голос дотронулся до его лица, до щеки, до губ, словно соболий мех или легкая женская рука, щекотная и нежная.

Все в конце концов становится явным, потому что врать больно
и трудно. Человек рано или поздно сам хочет сказать правду.

Романтики обычно пафосны, банальны и серьезны. Они надувают щеки и
повторяют общие места.

Искусство – это фосфорическое свечение на гнилушке, чахоточный
румянец на скулах умирающего, исступленный судорожный расцвет перед
окончательным распадом.

И почему это на кладбищах всегда так холодно? Словно бы мертвые,
лежа там, внизу, высасывают тепло у живых.

Ты бы сказал, мой друг, что, в сущности, в
этом-то и состоит наша жизнь, поскольку конец ее известен всем нам… и
мы на пути к этому неизбежному концу рассказываем друг другу забавное,
чтобы скрасить ожидание.

Читал. Не надо путать жизнь и литературу.
– А как вы их растащите? – печально спросил человек-цыпленок.

К тому же у кого спросить, как не у человека с собакой? Все всегда все спрашивают у хозяев собак.

Дети осваивают мир постепенно, острова
реальности поднимаются из темного моря возможностей.

Если всадники Апокалипсиса – чуваки с чувством юмора, они,
наверное, устроят что-то в этом роде. Белые лошади и надувные шарики
сердечком. И серпантин… И фейерверки.

Петроний. – Она медленно кивнула, не отводя глаз от его лица. –
Знаете, он резал себе вены? Резал, а потом перевязывал. И опять открывал.
Чтобы не сразу, чтобы насладиться длящимися мгновениями прощанья…
Потому что ничего не бывает слаще уходящего света.

Если какая-то
власть держится долго, можно найти какие-то щели, норы, где можно
укрыться и даже попробовать быть счастливым. Но у нас никакая власть не
держалась долго.

Нет, просто городские легенды все сляпаны по одной и той же схеме.
Немного секса, немного страха. Немного жестокости. Немного морали. И
главное – чтобы печальный конец.  Легенда, собственно, танцует от финала.
– Кому нужны легенды со счастливым концом, – дублер вчерашнего
бэтмена убрал меню, – это уже не легенда, а дамский роман. Им жесть
подавай, туристам. Катарсис за чужой счет, вот что им нужно.

Оставим национальный вопрос тем, кому нечем заняться.

Мы, понимаете, маленький город. Мы любим свое
прошлое. Гордимся им. Прошлое, оно, знаете ли, легко делается
настоящим. Из него можно сделать даже будущее. Самые почтенные люди
у нас – краеведы. Собиратели. Коллекционеры. Аптечные пузырьки времен
Франца-Иосифа. Польские нашивки. Немецкие листовки. Как же не
сделать Воробкевича почетным гражданином? Кто писал о знатных
камнерезах? О знатных стеклодувах? О художниках, в конце концов! А
знаете, как важно художникам, чтобы о них кто-то написал?

Все любят земляничное варенье. Если человек не любит земляничное варенье, он наверняка вообще не человек. Для пришельцев оно чистый яд, вы не знали?

Пожелтевшая программка была украшена виньетками, преобладали орхидеи роскошно-фаллических и роскошно-вагинальных форм. Имелись также маски комедии и трагедии в римском духе, но с двойными дырчатыми носами, какие обычно рисуют у черепов. Декаданс, такой декаданс.