Когда на лице, казавшемся ошибкой, действовали какие-то иные силы. Это было лучше красоты.

'' ...Бедные девочки. Мир раскармлмвает их обещаниями любви. Как же сильно им нужна эта любовь, только её почти никому не достанется...''

''...Девочки отлично умеют закрашивать некрасивые белые пятна...''

Люди, пережившие катастрофу, иногда начинают рассказывать о случившемся не с того, как они услышали предупреждение о торнадо или объявление капитана о поломке, а с того, что этому предшествовало: они уверяли, будто и свет в этот день был каким-то не таким, и простыни как-то уж особенно наэлектризовались. Что на пустом месте поссорились с женихом. Словно предчувствие беды уже вплелось во все, что было до неё.

«Это он умел.Перекроить себя,чтобы подстроиться под человека,как вода,которая принимает форму любого сосуда.Он мог быть сразу всем.Человеком,который вворачивал в меня пальцы.Человеком,которому все доставалось даром.Человеком,который трахал Сюзанну нежно,а иногда-не очень.Человеком,который шептался с маленьким мальчиком,щекоча дыханием его ухо.»

«...Почти все мы едва-едва стали взрослыми, и зубы у нас ещё были молочными и новенькими.Мы ели все,что нам давали...».

«Время на ранчо смешалось: здесь не было ни часов, ни часиков, секунды и минуты казались условностями, целые дни утекали в никуда.»

«Нас. Эта девочка была частью нас, и я завидовала ее легкости, тому, что она точно знает, куда пойдёт с парковки.К этим двум девочкам, с которыми я видела ее в парке, к кому-то ещё, с кем она живет.К людям, которые заметят ее отсутствие и обрадуются ей, когда она вернётся.»

Как будто из денег, которые я по купюре таскала у матери, можно было сложить равноценную замену тому, что у меня отняли. Думать, что, возможно, у меня ничего не отнимали, было невыносимо.

Но - самое странное, - может, мне даже понравилось

Может я не заметила какого-то знака? Какого-то внутреннего укола? Ползающих блестящих пчёл в ящике с помидорами? Необычно пустой дороги?

Руз не жаловалась, она казалась надёжной, хорошей. Потом, впрочем, я стала думать, что там была не столько хорошесть, сколько хорошо замаскированная пустота.

Смерть казалась мне гостиничным вестибюлем

Я сделала то, чего нам делать было нельзя. Высветила уголок тайной слабости, обнажила подергивающееся кроличье сердечко.

Они казались совсем взрослыми, даже пепел с сигарет стряхивали по-взрослому - лениво дергая рукой.

Ощущение собственной оголённости вызвало у меня нервную радость, заставило распрямиться, держать голову на манер яйца в чашечке.

Ненавидеть было легко. Мир годами подсовывал мне одни и те же причины для ненависти к нему: незнакомец на ярмарке, схвативший меня за промежность; мужчина на тротуаре, который замахнулся, а потом засмеялся, когда я вздрогнула. Такое случалось сотни раз.

В этом возрасте я была прежде всего вещью, которую нужно оценить, и это смещало баланс сил в любом взаимодействии на другого человека.