Девочки

Внутри каменела ярость, и мне это почти нравилось, такой огромной она была, такой чистой и мощной.

Во время ужинов со всеми этими мужчинами я думала о Питере. Как они с Памелой спят в подвальной квартирке в каком-нибудь незнакомом орегонском городе. Странно, но моя ревность смешивалась с тревогой за них обоих, за ребенка, растущего внутри Памелы. Далеко не каждой девочке, я поняла, суждено быть любимой.

Я поняла, что соглашусь на любой сценарий. На все, во что он решит превратить эту ночь. Страшно мне не было, я чувствовала что-то сродни восторгу, глядела на все как из-за кулис. Что же случится с Эви?

У нас было несколько таких пластинок, которые мы заводили снова и снова. Песни, подогревавшие мою праведную тоску, мою воображаемую сопряженность с трагической природой мира. Как же я любила тогда себя выкручивать, раскочегаривать чувства до невыносимости. Я хотела всю жизнь, целиком, ощущать вот так лихорадочно, на разрыв от дурных предчувствий, чтобы даже цвета, даже погода и вкусы казались более насыщенными. Вот что обещали мне песни, вот что они вытягивали из меня.

В юности я видела журналы, которые лежали в выдвижном ящике в ванной, отцовские журналы с разбухшими от сырости страницами. Их внутренности были набиты женщинами. Обтянутые тугой сеткой лобки, прозрачный свет, делавший кожу сияющей, бледной. Больше всего мне нравилась девушка с клетчатым бантиком на шее. Так странно это было, так возбуждающе — видеть, как можно быть голой и в то же время носить бантик на шее. От этого ее нагота казалась условной.

— Крошка, — сказал Питер с набитым ртом и прошлепал к ней, обнял, зарылся лицом в шею.
Памела взвизгнула и оттолкнула его. Когда она смеялась, был виден ее кривой резец.
— Фу, смотреть тошно, — прошептала вошедшая Конни.

Но я молчала, пытаясь вообразить, каково это — когда кто-то знает тебя так, что вы становитесь все равно что одним человеком.

Она искала ответы до тех пор, пока у нее ничего не осталось, кроме поисков.

Был конец шестидесятых или лето их конца, и таким оно все и казалось — бесконечным, бесформенным летом.

Мне же досталась участь вынесенного за поля наблюдателя, я пустилась в бега, не совершив никакого преступления, ожидая - в ужасе, с надеждой, - что меня поймают.

Мысленно она уже ушла, уже выдумала себе жизнь поинтереснее, жизнь, в которой мы с отцом будем реквизитом для анекдотов. Отклонением от прямого, более верного курса. Поправкой к ее истории.

Бедные девочки.

Я не была красавицей, чтобы мне сходили с рук средние оценки, у меня не было ни мозгов, ни внешности...

Тамар была доброй и милой, но ее мир был похож на телевизор: ограниченный, простой и банальный, с правилами, с подпорками для нормальности. Завтрак, обед, ужин. Между ее жизнью и тем, что она думала о жизни, не было никакого пугающего разрыва, черной пропасти... Тамар ничего не хотела изменить этими своими планами — она просто двигала туда-сюда одни и те же понятные вещи, пытаясь угадать верный порядок, как будто жизнь — это огромная схема рассадки гостей.

Я завидовала этой вере — в то, что кто-то может снизать воедино пустые куски твоей жизни и ты ощутишь под ногами сеть, в которой один день соединен с другим.

Мы лизали батарейки, чтобы ощутить на языке металлический разряд, который, по слухам, равнялся одной восемнадцатой оргазма.

Я любила ее совершенно не задумываясь, как, например, любишь собственные руки.