Цитаты из книги The Source

Именно во время военной службы к Абду Умару впервые пришло уважение к Магомету, но вскоре он начал чувствовать и духовную силу этого человека. Абд Умар был слишком молод, чтобы числиться среди друзей Пророка, но был достаточно близок к нему, дабы воспринимать силу его слов. Пять ступеней этого учения были так просты, что любой человек мог их понять: старые боги мертвы; есть только один Бог; о Нем оповестили евреи; Он послал своего великого пророка Иисуса Христа, дабы тот открыл Его воззрения; а теперь Он послал последнего пророка Магомета, чтобы тот завершил их. Когда Абд Умар слушал его, Магомет всегда настаивал на одном: он явился из Аравии отнюдь не с каким-то странным новым учением – он лишь завершил то, что до него начали евреи и христиане.

Его звали Абд Умар, и первая часть имени гласила, что он родился рабом: отцом его был неизвестный воин пустыни, а матерью – черная рабыня-абиссинка, захваченная во время одного из рейдов на юг, но он никогда не знал своих родителей. Он вырос в арабском городе Ятрибе и провел годы молодости, водя караваны верблюдов из этого торгового центра за семьсот миль в Дамаск и обратно. Он говорил на арабском и греческом языках. Когда арабы хлынули из пустыни, неся с собой новое послание миру, он нашел себе место в рядах их армий и завоевал уважение и ответственный пост среди племенных вождей. У какого другого народа, раб, да еще и наполовину негр, мог занять столь почетное место? Ибо Пророк сказал, что Аллах, создавая человека, собрал пыль со всех концов земли; она была и красной, и черной, и белой, но все люди созданы из того же праха и все они братья между собой.

И вот в чем заключалась разница между христианским законом и еврейским: чтобы обеспечить соблюдение своих законов, евреи, которые никогда не обладали безраздельной политической властью, используя такие наказания, как остракизм, были вынуждены считаться с общественным мнением, что было ясно таким великим умам, как Барух Спиноза; христианство же, устанавливая свои законы, было свободно в действиях, и оно прибегало к повешениям, кострам и уничтожению целых провинций, поскольку обладало верховной властью. Но основная проблема оставалась в неизменности, и, разгадай он эту загадку, Марк, сын неграмотного каменотеса, приблизился бы к бессмертию.

– Есть грехи мира, и твой отец по своей воле умножил их. Грех пал и на тебя. Он обрек тебя на долю отверженного. Но старого закона, который заставлял тебя вечно нести этот грех, больше не существует. – Отец Эйсебиус видел, что молодой человек не понял этих слов, но, полный воодушевления, торопливо продолжил: – Старого жестокого закона больше нет, и его место занял новый закон, несущий с собой любовь и возрождение. И если этой ночью ты скажешь мне, что хочешь присоединиться к Христу, твой грех исчезнет навсегда.

Лишь дружная энергия этих встреч могла помочь совершить этот огромный объем работы, в результате которой Талмуд стал подлинным шедевром мысли. Его конечный объем было трудно осмыслить: сама Тора, на которой и строился Талмуд, была невелика; Мишна во много раз превосходила ее, а Гемара была куда длиннее Мишны; в свою очередь, комментарии Маймонида и все остальное оставляло далеко позади вместе взятые Гемару, Мишну и Тору. Если сама Тора состояла из пяти книг, то Талмуд из пятисот двадцати трех. Тора укладывалась в двести пятьдесят страниц, а полный Талмуд включал в себя двадцать два тома.

Уже второй раз за последние несколько месяцев ребе Ашер употреблял это понятие «загробная жизнь», и было странно слышать, что еврейский мыслитель ведет подобные речи, поскольку Тора не поддерживала такие верования: бессмертие, воскрешение, небо как место воздаяния и глубины ада, где ждет кара, – все это, в основном, были понятия из Нового Завета. Но евреи, долго живя среди таких язычников, как греки и персы, не смогли не воспринять эти представления, так что ребе Ашер не изменял догмам иудаизма, считая, что Менахем должен вести тяжелую жизнь на земле в обмен на благостное существование в загробном мире.

Эта дискуссия длилась несколько дней. Великие толкователи делились своим особым пониманием предмета. Их установки станут известны как Гемара. Когда после двух с половиной столетий дебатов в Тверии и Вавилоне их труд будет завершен, Мишна (Повторение) и Гемара (Завершение) сольются в форме Талмуда (Учение), этого огромного хранилища предписаний, который, в свою очередь, будет истолкован врачом из Египта Маймонидом, а после него и другими, пусть и не столь одаренными, так что в конце он представит собой сложный, запутанный и порой бессвязный, но вдохновенный портрет иудаизма в действии. Это был тот самый Талмуд, который воздвигся оградой вокруг Торы, защищая Божий закон от ненамеренных посягательств на него. Бог сказал просто и ясно: «Помни день субботний», а уж раввины воздвигли частокол своей изгороди далеко за пределами настоящего Шаббата, оберегая святой день обилием законов.

Что представляла собой Гемара? Когда Мишна была завершена и евреи начали ею пользоваться, они довольно быстро стали замечать, что она несколько неточна: так, она запрещала тридцать девять видов работ, но по мере того, как возникали новые профессии, надо было вводить новые правила. Так что раввины принялись пересматривать все положения, стараясь гибкостью слов охватить максимально возможное количество дел и занятий, и иногда их истолкования были шедеврами интеллектуального жонглирования. Так, например, в первый же месяц пребывания ребе Ашера среди толкователей возник вопрос: что конкретно может включать в себя запрещение сеять. Старый раввин, имеющий опыт сельских работ, выступил с утверждением, что, по его мнению, сев включает в себя и такие дополнительные работы, как пропалывание, высаживание саженцев и прививка деревьев.

Но пусть даже такой богобоязненный человек, как ребе Ашер ха-Гарци, по сути своей был таким же, как христианский или буддийский священник, последнее установление Бога, Талмуд, не имело ничего подобного ему ни в одной из религий мира. Это было великое сочинение, сердце иудаизма. Оно состояло из двух частей: Мишны и Гемары. Первая была составлена ребе Акивой и его последователями примерно за восемьдесят лет до рождения Ашера. Толкователи же из Тверии и Вавилона сейчас трудились над второй частью. Обе они объединились в году примерно 500-м, вот тогда и появился Талмуд. Что представляла собой Мишна? Искусное и тонкое разрешение сложных религиозных проблем. Мудрецы иудаизма развили принципы, полученные на горе Синай. Бог вручил Моисею два набора законов – один на каменных скрижалях, который затем слово в слово вошел в Тору, а второй, столь же важный, был нашептан только одному Моисею: устный закон, данный в развитие Торы. Например, в Книге Исхода Бог ясно и четко говорит: «Помни день субботний, чтобы святить его», но Он не изложил на письме, как должно соблюдать эту заповедь. Вот это и стало задачей ребе – основываясь на устном законе, данном Богом Моисею, прояснить и растолковать эту заповедь. Кто знал, каков был этот устный закон? Только ребе. Потому что он переходил от человека к человеку, из уст в уста, и эта торжественная цепь никогда не прерывалась: «Моисей получил Тору от Самого Господа на Синае и передал ее Иешуа, а тот Старейшинам, а они Пророкам, а те – Великому Собранию, откуда он перешел к Антигону из Сохо… откуда его получили Гилель и Шамай… Иоханан бен-Заккай… рав Нааман из Макора… великий Акива… ребе Меир», и пришли дни, когда это перечисление могло быть дополнено: «От него перенял ребе Ашер ха-Гарци», а дальше перейдет к Раши, духовному отцу евреев Северной Франции, а дальше – к величайшему уму из всех, Маймониду, и к Виленскому Гаону из Литвы, а от него к самому простому ребе, работающему в Акроне, штат Огайо. Эти люди были хранителями устного закона. Первые полторы тысячи лет закон этот хранился лишь в памяти ученых, но после двух римских нашествий на Иудею – сначала Веспасиана, а потом Адриана, который стер даже имя Иерусалима, и Иудея стала Палестиной – группа ученых встретилась в небольшой галилейской деревушке недалеко от Макора, чтобы записать и привести в систему этот унаследованный закон. Так они составили труд, который стал известен как Мишна, и таким людям, как ребе Ашер, полагалось знать его наизусть. Например, если Тора коротко требует не работать в субботу, в Шаббат, то Мишна называет сорок основных видов запрещенных работ: «Сеять, жать… печь… прясть… завязывать или развязывать узлы… делать два стежка… охотиться за антилопой… написать две буквы… разжигать огонь… переносить что-то из одного дома в другой…»

К четырем великим установлениям, которые Бог дал для того, чтобы оберегать евреев, – единобожие, Тора, внутренняя тонкость, дар пророчества – ныне Он прибавил еще два: Талмуд и раввины, чтобы толковать его. Он создал совершенную структуру, с которой Его евреи могли существовать и дальше. Представление Бога, каким должен быть раввин, понять было нетрудно, потому что он мало чем отличался и от древних жрецов Эль-Шаддая, и от самых последних, признанных христианской церковью Византии. Ребе должен быть более учен, чем первый, и больше погружен в повседневные заботы, чем последний, поскольку ему полагалось иметь жену, и община была просто счастлива, если у него было пять или шесть детей, поскольку так он мог оценить груз, лежащий на плечах простого человека. Кроме того, ребе должен был трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь. Среди мудрецов в Тверии, принявших ребе Ашера в свою среду, один был рыбаком на Галилейском море, а другой дровосеком, один мясником, знавшим ритуалы подготовки мяса, а еще один – писцом, делавшим копии Торы. Среди еврейских раввинов не было никакой иерархии: община, приглашавшая какого-нибудь раввина, чтобы он руководил ею, заключала договор лично с ним. Часто, как в случае с величайшим раввином Акивой, он мог быть блистательным ученым с такой памятью, которую трудно было бы использовать в любой другой профессии. Он служил живой совестью, наставником и судьей в вопросах жизни и смерти.

в центре был вырезан небольшой четырехколесный фургон, содержащий в себе священный Ковчег Завета, хранилище представляло собой ящик из дерева акации, в котором и лежали каменные скрижали с десятью заповедями. Евреи несли с собой Ковчег Завета во время их сорокалетнего странствия от горы Синай до Земли обетованной. Когда филистимляне в ходе войны захватили его, он навлек на них лишь беды и несчастья, пока они добровольно не возвратили его. Царь Давид доставил его в Иерусалим, а царь Соломон наконец разместил его в храме, откуда он и исчез во время вавилонского нашествия.