Цитаты из книги The Source

Лишь во второй половине дня инквизиторы приступили к делам тех, кому предстояло сгореть на костре, и оправдание сему было в словах Иисуса Христа, которые приводятся в Евангелии от Иоанна: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают». И едва только был прочитан смертный эдикт, отцы церкви торжественно умыли руки, отрешаясь от судьбы приговоренных. Заключенные были переданы в руки светской власти с увещеванием, чтобы с ними обращались с заботой и без пролития крови.

Посему его одиночное заключение продлилось до конца 1540 года и еще весь 1541 год. Все это время он должен был платить солидные суммы за свое содержание и сбор доказательств против себя. И независимо от исхода грядущего процесса финансово Ксимено был разорен, и он это знал. Отделение инквизиции в Аваро должно было действовать столь осмотрительно из-за важности того дела, которым оно занималось. Прежде чем обрести власть в Испании, инквизиция существовала как рука церкви шесть или семь столетий, в течение которых защищала церковь от многочисленных ересей. Первые пятьсот лет своего существования она в целом представляла собой довольно незначительное ведомство. Когда же во главе его встал Томас де Торквемада, он возвысил инквизицию Испании, сделав ее независимой и от папы, и от императора, а полицейские функции этой организации, изменившись, стали вызывать ужас и панику: за семнадцать лет было уничтожено почти 120 тысяч испанских интеллектуалов. Теперь, когда Торквемада скончался и вера была надежно ограждена от ложных посулов, пришло время ослабить террор, но в этот момент Мартин Лютер в Германии провозгласил самую опасную ересь из всех, и даже последний дурак убедился, какую опасность истинной Христианской Церкви несет протестантство. Опасность представляли и некоторые христиане, такие как Эразм Роттердамский. В своих книгах они издевательски высмеивали Церковь. Но и этого было мало. Выяснилось, что еврейские семьи, несколько столетий назад обращенные в христианство, тайно придерживались древних еврейских ритуалов. Так что Церковь подвергалась осаде и снаружи и изнутри, и только на инквизицию, которая была даже выше папы, возлагалась надежда, что она сможет выкорчевать ереси, сжечь оскорбительные книги и выследить лютеран и тайных евреев.

– В убожестве вашего ничтожества вы утверждаете, что Бог един, хотя мы-то знаем о существовании Троицы. Как вы можете быть настолько слепы? Настолько глупы? Так упрямы? Почему вы так упорно держитесь за свой Ветхий Завет, хотя мы доказали, что он ложен? Почему вы отказываетесь принять блистательный Новый Завет, который, вне всякого сомнения, содержит истину? Бог троичен в лицах, и весь мир признает этот факт. Неужели вы не понимаете, что ваш Ветхий Завет был вручен вам лишь временно, чтобы проложить путь слову истины Нового Завета? Почему вы так цепляетесь за свои ошибки? Почему?

В 1492 году после более чем семисот лет верного служения Испании, евреи были изгнаны из этой страны. Они перебрались в Португалию, где их подвергали гонениям, насильно крестили, а потом изгнали и оттуда. В Италии и Германии им создавали бесчеловечные условия бытия и заставляли носить уродливые одеяния. И через почти одинаковые промежутки времени против них выдвигали обвинения в убийстве христианских младенцев, на крови которых якобы замешивалась пасхальная маца. Их обвиняли в отравлении колодцев, в распространении холеры, в умении заражать крыс чумой, от которой вымирали христианские общины, а также в том, что, прикидываясь католиками, они во время Святого причастия хитро прятали облатку под языком, чтобы потом использовать ее в своих богохульных черных мессах. В то время, когда росли и расширялись границы свободы, на евреев постоянно налагались все новые ограничения: куда они могут ездить, что они должны носить и, особенно, какими делами им позволено заниматься. В этот золотой век открытий евреи открывали для себя лишь узы и страдания. Каждый раз, когда еврея обвиняли в убийстве христианского ребенка, хотя такое обвинение никогда не подтверждалось, волна жуткого погрома сметала еврейскую общину. Каждый раз, когда преступление совершалось неподалеку от еврейского квартала, в его пределы врывались разгневанные христиане и сжигали обитателей квартала живьем. Пo всему христианскому миру во время Святой недели монахи читали такие проповеди против евреев, что разъяренные прихожане, покидая церкви, убивали и калечили любого еврея, что попадался им по пути, считая, что тем самым почитают Того, кто был распят в Страстную пятницу и воскрес в Пасху. Почему же христиане, которые обладали всей полнотой власти, не уничтожили всех евреев раз и навсегда? Их оставляли в живых потому, что христианские теологи из какого-то абзаца в Новом Завете вывели сомнительную теорию, что Иисус Христос не вернется на землю, принеся с собой Царствие Небесное, пока все евреи не обратятся в христианство. В то же время надо было иметь под руками 144 000 необращенных евреев, дабы они опознали Его и засвидетельствовали Его приход. Из этой двусмысленной теории вытекали два направления действий. Евреев было необходимо обращать в христианство, а тех немногих, которые откажутся, должно содержать в таком явном убожестве, дабы любой, кто взглянет на них, мог убедиться, какая судьба ждет людей, которые отвергли Иисуса Христа. Так что еврейские кварталы умножались, суровость законов возрастала, и каждый год на евреев обрушивались невероятные кары. Словно церковь сохраняет их в живых, дабы напоминать о пришествии Мессии, как человек сохраняет ноющий зуб в челюсти, чтобы он напоминал о бренности бытия. У евреев было только два пути, которые позволяли чувствовать дух времени: им все еще разрешалось быть ростовщиками, что и помогало им оставаться в живых; а в 1520 году печатник сделал в Венеции полную печатную копию Талмуда. Христиане испытывали такую острую ненависть к этому шедевру еврейской мысли, что власти в Италии, Испании, Франции и Германии сплошь и рядом сжигали его, и когда наконец его взялись печатать, то был известен лишь один оставшийся манускрипт. Собрание еврейской мудрости было сохранено буквально чудом… а венецианский печатник, который спас законы иудаизма, был христианином.

Мы были крестоносцами духа, и, если кто-нибудь из вас спросит, почему же нас постигла такая трагедия, я не смогу этого объяснить, но столетия назад, когда такой великий человек, как святой Августин, был свидетелем подобных же времен, он обратился к таким же растерянным слушателям: «Ибо мир подобен прессу для оливкового масла, и люди постоянно находятся под давлением. Если вы представляете собой лишь осадок масла, то так и останетесь на решете, но если вы чистое масло, то попадете в сосуд. Однако избавиться от этого давления невозможно. Присмотритесь к осадку, присмотритесь к маслу и выбирайте, кем вам быть, потому что давление существует во всем мире – войны, осады, голод, беды государства. Все мы знаем людей, которые ворчат и сетуют под таким давлением, но они – тот самый осадок, который потом отбрасывает решето. Их цвет черен, потому что они трусы. Им не хватает благородства. Но есть и другой вид людей, которым свойственно благородство. Такой человек испытывает то же самое давление, но он не жалуется. Потому что в сопротивлении ему он избавляется от всего лишнего. Именно давление очищает его и придает ему благородство».

Еврей пропустил этот вопрос мимо ушей и сказал: – Маймонид составил список из тринадцати примет, по которым можно отличить еврея. Он включает в себя… – Почему ты все это помнишь? Ты что, священник? Бородатый еврей посмотрел на рыцаря и улыбнулся. Двести лет род этого крестоносца жил на родине евреев, и, тем не менее, он понятия не имел, что у евреев давно уже нет священников. Еврей не стал отвечать на его вопрос, а вернулся к списку и стал загибать пальцы. – Еврей верит в Бога. Верит, что Тот един, что у Него нет физического обличья и что Он вечен. Только Богу можно поклоняться, но следует почитать и слова Его пророков. Величайший из них – Моисей, наш Учитель, и законы, полученные им на Синае, пришли прямо от Бога. Еврей повинуется этому закону Моисея. Он верит, что Бог всезнающ и всемогущ. Он верит в воздаяние и в кару – и в этом мире, и в другом. Он верит в приход Мессии, когда восстанут мертвые. – Во многое из этого я и сам верю, – сказал Фолькмар. – Так в чем же разница? Еврей помедлил с ответом, глядя на католическую церковь Святых Петра и Андрея. Ему не очень хотелось отвечать – чтобы не обидеть рыцаря, но Фолькмар почувствовал его настроение и сказал: – Продолжай. Я ведь не священник. Еврей снова вытер руки и подошел поближе: – Вы верите в триединство Бога, что в теле Иисуса Он обрел человеческую форму, в которой и следует поклоняться Богу. А мы – нет. Граф Фолькмар инстинктивно отпрянул от еврея.

Таким образом, в многобашенном городе Акре, столь величественном, когда смотришь на него издалека, на самом деле существовали одиннадцать отдельных общин, объединенных только общим страх перед готовым вторгнуться врагом: венецианские, генуэзские и пизанские кварталы; ордена госпитальеров, тамплиеров и тевтонцев; Римская, Византийская, Греческая и Монофизитская церкви – и к тому же еще слабая одиннадцатая община, Иерусалимское королевство, управляемое симпатичным, но беспомощным молодым королем, близкое окружение которого успешно скрывало от общества тот факт, что он был эпилептиком.

Оборона города лежала не на привычной армии, а на монахах, входивших в тот или иной военный орден – тамплиеры, госпитальеры, тевтонцы, – и каждый из этих самодостаточных отрядов подчинялся лишь своим правилам, сам себя обеспечивал и вел непрестанную войну против всех других. Монахам-рыцарям, возглавлявшим эти ордена, было разрешено самостоятельно заключать договоры с мамелюками и самим решать, когда и как начинать боевые действия. Заставить всех трех принять общий план обороны было исключительно трудно, если вообще возможно. В Акре каждый орден имел собственный укрепленный район, не исключая и итальянские кварталы, и в каждом было свое отдельное самоуправление. Монахи и купцы смотрели друг на друга с презрением, но, поскольку они зависели друг от друга, мир хотя и с трудом, но удавалось поддерживать.

В Назарете, продолжавшем оставаться надежным оплотом христианства на этой земле, которой уже завладели неверные, Фолькмар, оставив своих спутников, направился в грот, где архангел Гавриил сообщил Деве Марии, что ей предназначено стать Матерью Иисуса. Это было мрачное место, напоминающее скорее глубокую пещеру, чем грот; стены были покрыты сыростью. Стоя в узкой пещере, Фолькмар остро чувствовал присутствие Марии и Гавриила. Именно ради этого дрались и умирали немцы, французы и англичане: чтобы христианский мир мог спокойно посещать эти святые места и поклоняться им, но после двухсот лет войн рыцари Ма-Кёра могли посещать эти благословенные места только с молчаливого согласия мамелюков, бывших рабов. Так в чем была ошибка? Почему многочисленные Фолькмары не смогли удержать Назарет, а Болдуины – Иерусалим? Почему места страстей Господних оказались в руках неверных, навечно потерянные для христиан?

– Почему бы тебе не отослать его обратно в Германию? – предложил Музаффар. – Мой отец побывал в Германии, и я помню, как он рассказывал, что по сравнению с нашей жизнью в Ма-Кёре германцы живут подобно животным. Они же считали, что отец стал настоящим арабом, и сомневались, можно ли доверять его религиозности. Он рассказывал, что они с кузенами почти не понимали друг друга: он любил учиться, а они даже читать не умели; он любил философские дискуссии, а они знали только охоту. Короче, он обрел цивилизацию от арабов, а его родственники предпочли оставаться варварами, полными подозрительности. И когда его тягостный визит подошел к концу, все испытали неподдельное облегчение, видя, как он уезжает. Да и он сам чувствовал себя точно так же. Не думаю, что моему сыну понравится в Германии.

Он поднял перед собой благородное старое блюдо, изготовленное в гончарных мастерских Египта по рисункам, сделанным в Иерусалиме, и снова стал его изучать. На нем был лишь один искусный рисунок красного цвета: огромная рыба, с глупым видом раскрывшая пасть. Почти два столетия в каждой крепости крестоносцев хранился такой набор посуды, так как рыба стала самой популярной эмблемой христианства: несколько столетий назад кто-то выяснил, что греческое написание слова «рыба», ichthys – это акростих, который может быть истолкован как «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель».

Гюнтер из опыта знал, как следует строить замки. Никаких прямых углов, никаких близко посаженных башен, потому что они были уязвимы для штурма. – Тараном всегда можно выбить угловые камни, – объяснял он Луке, – но если башня округлая, откуда начинать нападение? Кроме того, он настаивал, чтобы все камни в кладке башен были плотно пригнаны друг к другу, тогда штурмовые лестницы не смогут зацепиться за какую-нибудь щель. Все стены должны иметь наклон, и любая часть их должна находилась под перекрестной защитой дождя стрел как минимум с двух башен. – Нижняя часть каждой стены, – объяснял он, – должна иметь резкий наклон во внешнюю сторону… вот под таким углом… Когда со стен бросают камни, они с силой рикошетируют, сбивая с ног любого, кто пытается укрыться под стеной.

Крестоносцы во главе с Гюнтером смерчем прошли по долине Рейна, оставляя за собой кровь и трупы евреев. В Майнце, Вормсе, Шпейере они убивали и убивали, пока людей не стало мутить. Возглавлял убийц Гюнтер, громогласно провозглашая, что Бог сам обрек Его врагов на уничтожение. В маленьких городках евреев сгоняли в какой-нибудь дом и сжигали там живьем. Если они пытались укрыться в укрепленных кварталах, рыцари сметали оборону и рубили их на куски. В одном городе собравшиеся евреи, вооружившись ножами, заточенными, как предписывает Тора, для ритуальных жертвоприношений, аккуратно перерезали себе горла, и когда крестоносцы вышибли дверь, полы были липкими от пролитой крови. – Грязные еретики – сотворить такое! – возмущались рыцари, но их ярость достигла апогея, когда они убедились, что еврейские матери сами перерезали своим детям горло, чтобы крестоносцы не смогли поднять их на копья. – Они животные! – взревел Гюнтер. – Какая мать может убить своего ребенка?

Толпа, кинувшаяся громить евреев, так и не могла понять, что ею руководит. В ходе обязательных пасхальных проповедей люди слушали, как необразованные священники внушали им: «Евреи распяли Иисуса Христа, и Бог хочет, чтобы вы покарали их». И из ученых дискуссий, которые вели между собой епископы, они выясняли: пророк Исайя в Ветхом Завете пророчествовал, что Дева родит Иисуса Христа и что евреи будут упорно отвергать учение своей же Книги и за этот их грех они будут отвержены навеки. В своей обыденной жизни они видели, как евреи дают деньги в рост, что запрещалось делать честному человеку, а кое-кто из первых рук знал, какие проценты берут ростовщики. Но сильнее всех этих претензий были зарождавшиеся смутные подозрения, однако мало кто мог связно изложить их: все порядочные люди в этом мире – христиане, но среди них существует возмутительное извращение в виде некоего сообщества, которое упрямо придерживается своей давней религии, хотя давно доказано, что она ошибочна. Евреи представляли собой откровенное оскорбление ходу истории, и если бы кто-то взялся уничтожить их, то он совершил бы деяние во славу Божию. Таким образом, когда Гюнтер указал, что глупо идти на Иерусалим воевать с врагами Господа Бога, когда Его самые ярые ненавистники остаются в Гретце, он разжег пожар тихо тлеющей ненависти.

Они приходили одалживать денег, потому что христианство и иудаизм, противореча друг другу, совершенно по-разному истолковывали строчки из Ветхого Завета. Католики считали, что строгую заповедь в Исходе надо понимать именно так, как она гласит: «Если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на него роста», а потому истолковывали так: никому из христиан – под страхом изгнания или смерти – не разрешается давать деньги в рост. Это правило появилось как раз в то время, когда торговля начала становиться международной и когда стало существенно важно одалживать определенные суммы для финансирования такой торговли. Что оставалось делать? И тогда выяснилось, что евреи, ссылаясь не столько на Исход, сколько на Второзаконие, получили указания от Моисея: «Не отдавай в рост брату твоему ни серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно давать в рост; иноземцу отдавай в рост...» И по инициативе христиан было заключено любопытное соглашение: христиане правят миром, но евреи финансируют его – то есть на них была возложена ответственность за все банковские операции. И для епископов, и для кардиналов стало обычным делом открыто одалживать деньги у евреев по общепринятым ставкам кредита, также поступали и иностранные купцы, если хотели остаться в деле.

Нынешние дебаты были столь же банальными, как и тогда: попытки создать основу, которая поможет христианству завоевать мир. Если одни считали Иисуса человеком из плоти и крови, то Его божественность была совершенно бессмысленна, а также не существовало и чуда Марии, Матери Божией. С другой стороны, если согласиться с доводами, что Он был Богом, и никем иным, то сходило на нет значение Его воскрешения, как человека, а распятие на кресте надо было толковать как Божье намерение доказать Свою правоту, и тут не было ни человеческих страданий, ни мук. Тем не менее, если бы удалось внушить убеждение, что и сущность Христа, и Его природа, и Его действия несут в себе черты и человеческого и божественного начала, то Церковь обрела бы хоть и шаткий, но единый принцип, на котором уже можно было бы возводить огромное здание веры и философии.

В Табарии, после того как Абд Умар положил конец сварам между различными сектами Христианской церкви, он попросил священников растолковать ему свою веру и испытал облегчение, убедившись, что слова Магомета были правдой: эти христиане почитали трех знаменитых предшественников Пророка: Иоанна Крестителя, Деву Марию и Иисуса Христа. Он выяснил, что христиане относились к Деве Марии с тем же благоговением, что и арабы, и это успокоило его. Тем не менее Абд Умар убедился, что Христианская церковь настолько непоправимо расколота между византийской, римской и египетской епархиями – дело было в каких-то теологических проблемах, в которых он не мог разобраться, – что о надеждах на примирение не стоило и думать. Он подозревал, что из-за своих непримиримых столкновений христианство скоро захиреет, как дерево, выдернутое из земли и брошенное на солнце в пустыне, и его обязанностью было сделать так, чтобы последние дни этой религии прошли в мире и покое. А потому Абд Умар решил: в Макоре он отнесется к христианам с подчеркнутой любезностью, надеясь, что они сами увидят свои ошибки и обратятся в ислам. Не слишком ли он был самонадеян в этих предположениях? Ни в коем случае, потому что в эти ранние годы своего расцвета, когда такие предводители, как Абд Умар, знали Магомета лично, ислам представлял собой чудо сплоченности и порядка. В сравнении с хаосом, который терзал Христианскую церковь, и растерянностью, охватившей евреев, ислам следовал своим заповедям и знал, куда двигаться, так что можно было понять Абд Умара, истово верившего, что будущее принадлежит исламу. Еще не пришло время, когда ислам стал жертвой раздиравших его противоречий, еще более непримиримых, чем в христианстве, но уже давало себя знать противостояние враждебных лагерей. Еще при жизни Абд Умара был убит святой Али, родственник Пророка и муж его дочери Фатимы; под предлогом чистоты веры его сыновей неустанно преследовали, и это занятие подчинило себе многие величайшие умы ислама и его творческие силы, причинив урон, который никогда так и не был излечен. Если бы Абд Умар поближе пригляделся к своей религии, он бы заметил, что ее начинают раздирать противоречия, но, как и большинство религиозных людей своего времени, он куда больше был занят раздорами, присущими другим религиям, чем язвами, которые вскоре поразят его собственную. А потому, ведя свой отряд к лесу, отделявшему его от Макора, Абдоминально Умар напомнил себе: ни при каких обстоятельствах мы не должны вмешиваться в ссоры между христианами, ибо скоро им придет конец и христиане присоединятся к нам.