Краденый город

А вы знали, что в блокаде Ленинграда, что случилась в Великую Отечественную войну, виноваты прежде всего жертвы? Нет? Ну так Юлия Яковлева подробно раскроет эту тему вам и вашим детям (детям – поскольку книга позиционируется как детская):

• ... Ты же хотела знать, за что вам все это? Теперь ты знаешь! Вы переполнили этот город чужим горем!

Злодеи – если вы не поняли - это большевики, сломавшие традиционный уклад и отнявшие у тогдашней аристократии её привилегии, включая возможность ездить на балы. И те, кому революция принесла ощутимую пользу. И те, кто был законопослушным гражданином и верил партии. И те, кто родился после революции, особенно в 1940 году – эти по Яковлевой «добрые наследники злодеев» вполне себе заслужили свою участь.
А сама Великая Отечественная продолжалась только потому, что так хотелось Ворону. То есть Сталину. А население оказалось всего лишь разменной монетой в политической игре:

Почему Сталин – Ворон? Потому, что Чёрный Ворон – это автозак. А при Сталине – сажали. Чем Яковлева, не жалея метафор, пугает читателя ещё в «Детях ворона». Хотя автозаки ездят по городам и сейчас. И сажать не перестают. И не так уж, чтобы совсем не по делу.
В самой же ленинградской блокаде – по Яковлевой – нет ничего героического. Не работают заводы. Не налаживаются переправы (та же знаменитая Дорога жизни). Не сохраняются памятники культуры. Не сохраняются тёплые человеческие чувства. Не проявляется взаимопомощь. Всё, что там есть – это голод, холод, деградация, воровство, попытки съесть собачку и людоедство (последнее, правда, за кадром, но вполне недвусмысленно упоминается) плюс постоянное подлавливание на антисоветской агитации. Ну а чего вы хотели? Не мы такие, жизнь такая:

А то, что под обстрелами мужественно стояли – так это потому, что просто боялись своё место в очереди потерять. Все эти последние известия от государства о героизме – это «последние враки».
Есть, правда, в Ленинграде госпитали, но если человек идёт туда работать или сдаёт кровь, то это исключительно потому, что податься ему больше некуда. Есть школы, но и туда ходят исключительно для еды. А обучение в ней – такое, как показано у Яковлевой - напоминает диалог с воображаемым дураком.
Ну не стала бы ни одна нормальная советская учительница обвинять Пушкина в антисоветизме. Хотя бы потому, что Пушкин в СССР – «наше всё», а его дружба с декабристами не позволила бы очернить его репутацию. А уж если речь шла о «Евгении Онегине», учительница вполне бы могла рассказать, что старушка Ларина при всей своей милоте была помещицей-крепостницей. Которая била служанок и брила лбы, то есть отдавала крестьян, находящихся в её собственности, в солдаты. А служба эта длилась 25 лет. И к чему она могла привести – см. у Некрасова «Арина – мать солдатская». А отданный крестьянин – вполне мог быть чьим-то мужем и отцом. И тогда уже его семья обрекалась на полную нищету – см. у Некрасова «Кому на Руси жить хорошо». Что помещики, тратящие астрономические суммы на развлечения, заставляли крестьянок петь при сборе ягод, дабы те не дай бог ягоду-другую не спёрли. Что няня у Татьяны Лариной была выдана замуж в 13 лет (то есть в возрасте слушающей про Онегина аудитории) потому, что нужна была работница в дом, а её жених был ещё моложе. Что Онегин, так же, как прочие дворяне, паразитировал на труде крестьян, а сам ни дня не работал. И, собственно, именно доход с крестьян позволял ему выезжать на балы и жить в Петербурге – в квартире с лепниной, красивыми парадными лестницами и мебелью. Причём Онегин был ещё добрячком. А другие могли перевести крестьян не на оброк, а на барщину – чтоб те вовсе бесплатно работали.
Сюжет повести такой: главные герои готовятся эвакуироваться. Но приходят чекисты и, естественно, всё портят. Неясно, какие претензии они могли предъявить тёте Вере, которая забирала детей из детдома вполне официально и на законных основаниях. Неясно, почему чекистам надо было искать конкретно тётю Веру, ехать на место её работы, спрашивать там адрес и отправляться к ней домой, отнимая тем самым у себя драгоценное время и возможность вовремя покинуть Ленинград. Неясно, почему они ищут совершенно незнакомого человека, чтобы тот посторожил их добро. А не привлекут для этой цели, например, соседку по коммуналке Маню. Но слова «чекист» и «идиот», видимо, для автора синонимы.
В результате тётя Вера и оставшиеся с ней дети вынуждены переживать блокаду в комфортабельной чекистской квартире с кучей соседей. Хотя блокада – страшная вещь даже в таких условиях. Дети – это всё те же скорбные разумом Шурка и Таня из «Детей ворона». Тане уже исполнилось 13 лет, и своё взросление она, как положено главной положительной героине детской повести, начинает с воровства. Ну действительно: зачем рассказывать, что 13-летний подросток может, например, вымыть пол или приготовить обед? Воровство Тане прощают, и с этого момента девочка становится очень принципиальной. Настолько, что главным её делом стало вывести на чистую воду младшего братца. В результате есть нечего, тётя Вера приходит с работы никакая, а единственная проблема, которая волнует девочку – поиск хозяев игрушечного мишки и частично вопрос о переименовании улиц и дореволюционной орфографии. Братец Шурка, видя, что в доме из съедобного нет ничего, кроме жидкой каши, берёт последние деньги и карточки, идёт за хлебом на другой конец города, покупает пряники и, пройдя несколько кварталов, выкидывает их в урну. За весь изображаемый Яковлевой период блокады ни Шурка, ни Таня не принесли ни ведра воды, ни полена дров. Возможность подкормиться в школе они бездарно профукали. И даже в очередь за хлебом встают с явной ленцой. Не потому, что так уж обессилены от голода – почему-то кроме повышенного аппетита и временами боли в животе они никакого дискомфорта не испытывают. А потому, что все бытовые вопросы за них решают либо тётя Вера, либо соседка Маня. И только когда первая исчезла, а вторая деградировала, ВНЕЗАПНО выясняется: «Надо было искать дрова. Самим. И воду. Самим. И хлеб. Самим.». Интересно, что сами подростки после выяснения этого факта так ничего и не ищут, предпочитая… ждать маму.
Шансы выжить у этих двух ленивых инфантилов в условиях реальной блокады были бы равны нулю, если бы Яковлева не подсовывала им обильных подачек – вроде ВНЕЗАПНО оказавшейся в распоряжении квартиры, забитой вещами, которые можно выгодно обменять, ВНЕЗАПНОЙ посылки с сухофруктами, конфетами и витаминами и материализации нарисованных груши и булки. Шансы проявить себя в тех условиях, в которые помещает их Яковлева, также равны нулю. Поскольку:
a) ленинградское общество - в трактовке Яковлевой - деградировало, а с деградантами себя не проявишь;
b) герои живут практически вне общества.
Единственная возможность проявить себя при таком раскладе может быть только в параллельной реальности. Или в Туонеле – загробном мире из финских преданий, если кто не понял. Здесь наиболее интересен правильный выбор героев, поскольку автор даёт понять, чего конкретно она ждёт от аудитории.

То есть испейте до дна чашу горестей. Покайтесь за прошлое. Прокляните собственную историю. И будет вам счастье, пони и радуга. Восстановленная экономика. Еда и топливо. А без этого можете вообще не трепыхаться. Всё равно трагический финал будет вам гарантирован. Ну что ж, для взрослых подобный вывод становится частью уже немодной моды. Приходится внушать его детям.
П.С. На самом деле рассказывать детям о блокаде важно и нужно. Всё зависит от того, с каких позиций рассказать.
Можно с позиции труженика, старающегося остаться человеком в максимально тяжёлой ситуации. - А можно с позиции людоеда, для которого «не мы такие, жизнь такая».
Можно отнестись к блокаде как к испытанию на прочность, которое ленинградцы всё же выдержали, и одновременно как к величайшей трагедии. – А можно, как к заслуженному наказанию, вслед за которым наступила повальная деградация.
Можно с уважением к истории и стране. – А можно с сознательным обгаживанием истории и страны.
Если вам нравится второй вариант, и вы хотите воспитать своих детей именно на нём, то так и быть, читайте «Краденый город». Если всё же отдаёте предпочтение первому варианту, читайте лучше Верейскую «Три девочки». Девочки там не старше героев Яковлевой, живут не богаче, питаются не лучше. Во время блокады видят ужасов гораздо больше, не говоря уже о том, что смерть Верейская открыто называет смертью, не прикрывая её эвфемизмом «превращение в куклу». Но каков контраст!

«Краденый город» - продолжение "Детей ворона" , вторая книга из пенталогии «Ленинградские сказки». «Дети ворона» - главное событие 2016 в подростковой литературе, книга вошла в шорт-лист литературной премии «Ясная Поляна» и попала в международный список «Белые вороны» - среди лучших 200 книг из 60 стран.
Рецензию на «Дети ворона» вы можете прочитать тут.
Мое интервью с писательницей Юлией Яковлевой вы можете прочитать тут.
Если в прошлой книге мы с вами были в 1938 году, то в этой мы видим блокадный Ленинград.
Таня, Шурка и Бобка живут у тёти Веры, и кажется, что жизнь хоть чуть-чуть, но наладилась…Шурка и Бобка проходя мимо ДЛТ заглядываются на витрину с игрушками, на трамвае катаются на задней сцепке, так называемой «колбасе», в общем-то обычные дети…Таня ходит в гости, а там танцы, музыка, разговоры про «буржуев», в общем-то обстановка спокойная…
Хотя подождите-подождите, что это за странный человек, которого встречает Таня?

- чувствуете, как постепенно в вас нарастает тревога, вы напрягаетесь, начинаете строить догадки, вы чувствуете, что здесь явно что-то не то… Но что «не то»? За это я и люблю Юлию Яковлеву, она мастерски создает тревожное ожидание…Как писательница описывает этого человека – великолепно, сиюминутно же возникает образ, и ты уже вместе с Танькой пытаешься выяснить, что это за человек? Это один из моих любимых моментов, так что уж простите за обилие цитат: «В этом взгляде не было ни злобы, ни опасности. Но было что-то такое, отчего Таня почувствовала холодную черную ночь внутри.
Незнакомец отвернулся. Протянул руку к дому, небрежно начертил на стене крестик – и пошел дальше». Таня видит множество крестиков и словно отходит от сна (Юлия Яковлева мастерски манипулирует читателем, погружая своих герой на границу бытия и не бытия), благодаря газетчику мы узнаем, что на дворе 22 июня 1941 года…

Вот уже помечены качели в саду, школа, магазин, больница, трамвай, множество домов, дач, заводов, теплиц…

Кто этот человек и что он делает? Вор? Случайный сумасшедший? Смерть?

Читая книгу в первый раз, я после этих строк была парализована. Для меня эта завязка – то, что я готова перечитать не раз. Постепенно провести читателя от спокойной жизни героев до ледяного ужаса, до осознания того, что только что увидела героиня… Писательница не пугает своего читателя, нет, она рассказывает о будничности, о чем-то обычном, о простом прохожем… И у тебя захватывает дыхание.
Дорогой мой читатель, вы даже и не предполагаете, что вас ждет дальше. Дом Тани, Шурки и Бобки разбомбили…

Вот только у их тети Веры есть ключи от еще одной квартиры…А у Шурки есть новый медведь, подарок для Бобки… А дядя Яша подарит нашим героям собаку - Бублика, любимца всей семьи (если у вас сейчас подозрительно поднялась бровь и похолодело внутри, то у вас хорошая интуиция)!
Писательница не даст вам расслабиться ни на минуту, у вас также будут отчего-то болеть животы… В ту осень уже 16 октября сыпал снег, а значит был не только голод (норма хлеба все уменьшалась и уменьшалась), но и холод, даже до прихода зимы. И вы будете переживать, куда же подевались все соседи? Почему это вдруг тетя Вера не возвращается с работы..? И что происходит с людьми на улицах? Почему все такие нервные и грубые, пока стоишь в очереди, а еще какой-то странный дядька умолял продать песика, да и оставшиеся жильцы в доме почему-то очень пугающие…

Как и в прошлой книге, предметы оживают очень неожиданно. Хочешь стулом растопить печку? Ох, боюсь не получиться, он еще тот драчун… Пытаясь спасти от всех напастей дети попадают в совсем иной мир… В Туонелу, в мир, где действуют совсем другие правила, а время остановилось. Страшно? Еще бы. Но тут уж не понятно, какой из миров предпочел бы каждый из нас. Вот только все-равно хочется домой, но вернуться будет не так легко, как попасть. Таньке, Шурке, и даже маленькому Бобке предстоит сложный выбор, а еще нас ждет встреча с серым человеком на скрипучей телеге. Да, мир жесток.

• Смерть? Ну нет. Вовсе нет. Смерть… Выдумают же!..
• Тогда за что нам все это? – крикнула на него Таня. – Мы ни в чем не виноваты! Слышите? Мы ничего плохого не сделали!
• Вы? – опять удивился незнакомец. На этот раз напоказ. Помолчал. – Ну полезай, - неожиданно согласился он. – Коли должна знать».

Не ожидала от формально подростковой книги такой мрачной хтони (во всех смыслах). Реализм предвоенного и военного Ленинграда мешается с жуткой потусторонней Туонелой, страной мертвых, оживают игрушки, воют сирены воздушной тревоги...
Мне показалось очень странным неумение/нежелание главных героев близко общаться между собой: вроде бы они одна семья, частично уцелевшая в пору репрессий, вынужденная выживать в блокаду - но это не сплачивает их на каком-то глубинном уровне, они по-прежнему внутри сами по себе. И это делает спасение их в финале каким-то несколько искусственным.

Из позитивного - автор не избегает "сложных" тем: потеря карточек, людоедство, тайное и открытое расхищение имущества эвакуируемых... Но, разумеется, это история не детская и не подростковая, несмотря на ее позиционирование таковой.

Скорее не понравилось, но тема ВОВ и, особенно, блокадного Ленинграда очень для меня значима и болезненна, поэтому совсем уж снижать оценку не стала.
Но вот читать эту книгу детям или пытаться узнать из неё что-то ценное и новое — не стоит.
Это очень странная и страшная сказка.
Страшная, потому что события-то реальные: многочисленные смерти, страшный голод и холод, людоедство, перерождение людей в сволочей и скотов.
Но вот тут меня несколько коробит. Конечно, было всякое. Были и гады. Процветало и мародерство, и воровство, случалось и людоедство (ужас), но где же рассказы о порядочных, честных, самоотверженных гражданах, благодаря которым этот город и выжил? Почему-то героев окружали только подонки.
А странная, потому как теории автора о "наказании" Ленинграда меня просто убили. Даже разбираться в этом не хочется. А фантазии и необычные вещи, происходящие с детьми, отнесу к голодным галлюцинациям.
Может быть, я и не права, но мне кажется, о блокадном Ленинграде надо писать честно, прямо и открыто, а не используя всякие аллюзии и метафоры, не прибегая к мифам и сказкам.

Всегда тяжело читать книги о войне. Книги о войне, написанные от лица детей, читать вдвойне тяжелее. Детство ведь по идее должно быть самым счастливым периодом в жизни любого человека. А на долю главных героев (как и многих других ленинградцев во время Блокады) выпали бомбежки, голод, смерть близких...

С одной стороны, дети, конечно, наивнее и простодушнее взрослых, они еще не могут (по причине отсутствия житейского опыта) связать воедино многие страшные вещи: исчезновение соседей с их смертью, они видят трупы, но называют их "куклами" (человек превратился в куклу, а не умер, по их мнению), они еще не понимают, что "адресат выбыл" может означать, что адресат уже расстрелян (родители маленьких Тани, Шурки и Бобки арестованы, а сами они живут у тети Веры).

С другой же стороны, как это ни удивительно, дети во многом наблюдательнее и прозорливее старших (например, они делают интересные выводы на основании взгляда на интерьер квартиры, где когда-то жили "буржуи").

Если начало и первая часть книги довольно реалистичные по своей сути (описание всех ужасов происходящего, героям предстоит встретиться лицом к лицу с человеческой подлостью, лишениями и страданиями), то вторая часть и окончание - мистика, сказка (встреча со Смертью - зримым персонажем, а также Королем Игрушек; мебель в квартире начнет жить своей жизнью, а игрушечный Мишка даже научится говорить) и философское объяснение Блокады Ленинграда (я с ним, правда, не согласна, потому что наказание все-таки должно быть соразмерно вине) с точки зрения кармы...

4 балла из пяти (за очень странную и скомканную концовку).

Птицы смерти в зените стоят.
Кто идет выручать Ленинград?
Не шумите вокруг — он дышит,
Он живой еще, он все слышит.../Анна Ахматова

В первой книге "Дети ворона" Яковлева рассказала историю одной семьи во времена Сталинских репрессий - про Ворона, а во второй затронула более ужасную тему - тема блокады Ленинграда в истории той же семьи. Стоит помнить, что пенталогия, которую обещают издатели, пишется для детей, поэтому отчитывать автора за какие-то неточности или сказочность событий не стоит.
Эта книга состоит как бы из двух составляющих: реальность и фантазияя, чем-то напоминающая "Каролину" Геймана. Браво писателю, она сумела хорошо описать происходящее, но сохранила в своих героях толику оптимизма и детской непосредственности, которую, а я прочла достаточно произведений на подобную тему, малыши теряют очень быстро в суровых условиях. Блокада - это жутко и страшно. Читаешь про события тех месяцев выживания ленинградцев и начинаешь ценить пищу и саму жизнь. Страшнее всего читать о детях, голодающих, стоящих наравне с родителями в очередях, подбирающих кусочки пищи и дерева...
Вторая книга получилась не такая впечатляющая как первая, но также не лишенная своего очарования и полезности.

Имела глупость без предварительного ознакомления прочесть эту книгу ребенку вслух во время его болезни — заинтересовала первая часть «Дети Ворона», попросил продолжения. Хочу пояснить, ПОЧЕМУ книгу категорически нельзя давать детям, тем более для самостоятельного чтения.

Если в первой книге настораживали некоторые шероховатости, то тут они просто царапали нескончаемым потоком. Во-первых, постоянная со всех сторон озлобленность. Озлоблены соседи коммуналки, дворничиха, Маня, озлоблены прохожие, перманентно озлоблена на всех Таня (по-моему, в книге вообще нет сцен, где бы она не огрызалась, причем даже на таких невинных одуванчиков, как Лютик), тайно озлоблена тетя Вера (за то, что лишилась прежней относительно приятной жизни), озлоблено на людей небо, дома, мебель, плюшевый мишка и далее по списку. Просто мрак. Среди неозлобленных — Бобка, Бублик, дядя Яша, Лютик и тот человек, что вернул карточки. Но тут у автора есть объяснения: Бобка — маленький, Бублик — собака, человек с карточками — сумасшедший, Лютик — что-то типа блаженного, а дядя Яша... а просто так. Должны же быть исключения )) Воспринимать книгу с такой атмосферой — очень тяжело.

Во-вторых. Если среди мыслей автора присутствовало желание показать, как члены одной семьи могут сплотиться и противостоять общей беде (что вроде как следовало из того, что в первой книге Шурка спас Бобку), то не реализовано оно вообще никак, потому что ни теплоты, ни доверия между членами этой семьи нет вообще. Шурка кидает пряники в урну. Таня ворует краски и врет. Тетя Вера скрывает, что отправляет посылки сестре. Дети не спрашивают о родителях. Дядя Яша уходит на фронт, не попрощавшись. Шурка слышит ночью Мишкины слова о том, что тот ненавидит детей, но не рассказывает брату (а ничего, что этот ненавидящий может и придушить его брата?). Бобка знает, что Мишка может лазить в картины, но тоже никому не рассказывает. Коммуникации нет, есть одни бесконечные шпыняния, огрызания, склоки. Дети живут не в реальности, а словно в каком-то отделяющем их от города аквариуме. Точнее — каждый в своем аквариуме. Реальность расплывчата. Память у детей в этих аквариумах - как у рыбки. Пропали родители? А, ну и ладно. Несколько дней не приходит домой тетя Вера? А, ну и ладно (в чем проблема дойти хотя бы до госпиталя, где она работала? За протухшей кашей же потопали). Исчезают соседи один за другим? Странно, но ладно. На двери появляется амбарный замок, а дворничиха волочит туда что-то огромное и тяжелое? Необычно, но ладно... Чувствуется контраст с детьми из книжек Гайдара, Рыбакова и прочих писателей о детях того времени? Пытливых, сообразительных, деятельных, разгадывающих загадки, строящих планы? Что это за аморфная сонная безэмоциональная амебная масса? Да даже Том Сойер из прошлого века бы на таких плевался. Ну ладно, я это списывала на состояние голодного отупения, пока не дошла до...

Та-дам! Бекона! Да-да, чего бы вы думали, до смерти захотелось голодному Бобке в царстве смерти? Конечно же, яичницы с беконом! Таким шипящим, ароматным, пузырящимся на сковородке! А давайте подумаем, где это Бобка мог ежедневно объедаться беконом, чтобы так хорошо во всех подробностях помнить его вкус и запах? Может быть, в садике? В манную кашку крошили? Или в детдоме — на подносах давали? Или тетя Вера на последние гроши покупала? То есть автор с честнейшими глазами нам говорит, что в 1938 (когда начинается первая книга) взрослые «из дома выходили без завтрака», а двухлетки наслаждались беконом? Судя по числу восторженных отзывов, тьма народу поверила в этот клюквенный сюр — действительно, разве завтрак советских детей как-то отличался от завтрака сегодняшнего англофила-либерала?

А вот дальше начинается уже эпичный фонтан грязного, агрессивного, манипулятивного бредового вранья: вы сами виноваты в своих страданиях, потому что ваши предки «город украли» у «законных владельцев» и теперь должны «испить чашу страданий до дна». У меня нет слов, чтобы выразить негодование гнусностью этой подлой мысли. То есть дети, еще не родившиеся даже до революции, «виноваты» в том, что народ совершил государственный переворот? И за это они страдают от бомбежек и голода? А дети из других стран, которые бомбил Гитлер, за что страдают? «Квартиры» украли? А квартиры красивые эти откуда взялись? От крови и пота тысяч рабочих, сутками гнущих спину на заводах, живущих в бараках и страдающих от туберкулеза? Среди которых, между прочим, были пятилетние дети, скрючившиеся на производстве по 12 часов в день за гроши... Так почему девочка Мурочка, жившая за счет страданий тысяч таких детей, веками, - безвинная жертва, а Шурка и Бобка — винее всех виноватых? Мурочку, как и любого ребенка жалко — но Ваньку (у Чехова) или Петьку (у Андреева) жальче в разы... Я представить не могу, как у автора вообще рука поднялась написать такое...

Далее. Очень выбесила мысль автора «городу без людей лучше, он без них красивей». Это что за дичь? Город — это люди. Город без людей — мертвечина. Самое лучшее в Ленинграде — ленинградцы. Это они отстояли свой город, это их стойкость и красота души сделала то, чего не смог бы сделать ни один город в мире. Это им симфония Шостаковича придала сил больше, чем хлеб. Автор всеми силами пытается вычеркнуть ленинградцев из города. Нет истории об умершем пекаре. О сотрудниках Института растениеводства, умерших от голода среди пакетов с семенами, чтобы сохранить их для потомков. О людях, пешком в мороз шедших на работу через весь город. Где они? Есть только озлобившиеся в очереди зомби, хапуги, спекулянты, людоеды... А они автору не нужны, он их ненавидит и отрицает. Все они — ленинградцы — по его мнению, пришлые чужаки-воры, захватившие город, который «принадлежал» горстке аристократов, ездящих на балы – и за это всех их вместе с поколениями потомков стоит разбомбить и уморить голодом. Позвольте, но разве аристократы построили все здания Ленинграда? Разве они создавали его промышленность? Его науку?

Далее. Дети относятся к вещам совсем иначе, чем взрослые. Они их одушевляют. Они могут разговаривать со своими стульчиками, курточками, ботинками. Они привязываются к вещам. И вот эта в книге вдалбливаемая мысль, что вещи их ненавидят — даже любимый плюшевый мишка — просто шокирует. Идет вразрез с мировоззрением. Тут что-то антидетское.

Но самая червоточина книги — это та подлая ложь, которую многие почитатели автора выдают за редкое откровение — то, что озлобленная Таня додумала на школьном уроке «Хороших и плохих людей не бывает. Когда людям хорошо — они хорошие, когда плохо — плохие, когда ужасно — они ужасные». Ну здорово. Тогда в чем ценность человека как личности? Корми и обогревай — и он хорошим будет. Как амеба. А нет кормежки и тепла — можно хоть кого резать, «жизнь такая», ничего страшного. Хотя любой неглупый ребенок и так замечает, что в критических ситуациях люди ведут себя абсолютно по-разному. Выжить на самом деле не так уж и сложно. Сложно остаться человеком. Сохранить душу и лицо. Что ленинградцы и сделали. И именно об этом я рассказала своему ребенку, когда он спросил, почему на здании аэровокзала в Пулково красуется не просто название, а надпись «Город-герой Ленинград».

И последний аккорд этой мерзости — медвежье харакири в печке, от которого ребенок разревелся. Я уж не говорю о том, что этот персонаж всю дорогу вел себя по принципу психопатов «Стой там — иди сюда» - то он детей ненавидит, то он детей спасает — но, видимо, либеральную душу автора так греет всечеловеческий образ безвинной жертвы на кровавом заклании, что она и думать не желает, как это отразится на детской психике...

P.S. Оценку выше нуля поставила исключительно как поклонница хоррора, за создание страшной атмосферы там, где дети остались ночью одни в пустой квартире, и образ мертвой дворничихи с горой карточек под рукой и улыбающимся мишкой напротив. Интересно, как же он ее все-таки убил?

В конце месяца выходит вторая книга Юлии Яковлевой из цикла «Ленинградские сказки», напомню, первая была «Дети ворона», мой отзыв можно найти здесь. За возможность прочесть книгу до официального выхода спасибо издательству «Самокат». Это большая честь и великая ответственность.

С момента событий, происходящих в первой части прошло три года. На дворе 1941 год, Таня, Шурка и Бобка живут у родственников. Но детям такая жизнь не по нраву — родителей нет, тётка строга, денег ни на что не хватает... А тут еще в разгар жаркого лета фашистская Германия напала на Советский союз. И скоро всем ленинградцам придется на себе испытать что такое «блокада».

Как и следовало ожидать после «Детей ворона», книга вновь неоднозначная. В неё, скорее всего, будут кидать камни, но мне бы хотелось встать на её защиту и пусть камни летят в мою голову, плевать. Прежде всего, хоть сюжет и опирается на исторические факты, это художественное произведение, полное магического реализма.

Это очень страшная книга. Это очень взрослая книга. Родителям отдельная рекомендация сначала прочесть книгу самим и решить готов ли Ваш ребенок к восприятию этого текста, потому как все возрастные рекомендации к книгам «Самоката» весьма условны, они вне возраста.

Главные герои после первой книги выросли на целых три года, вырос вместе с ними текст, вырос почти в два раза объем книги. Вместе с тем в сказке стало меньше сказочного, пересказывать сюжет не вижу смысла, просто скажу, что это очень сильная книга о сложном выборе, об ответственности, о том, что не бывает хороших или плохих людей, бывают разные обстоятельства, о любви и дружбе и много-много еще о чём.

Вопреки моей традиции случайной цитаты не будет, будет одна большая и неслучайная: Брест, Житомир, Киев, Севастополь, Каунас он прошел давным-давно, самыми первыми. И еще много других городов. Но работы у него было все еще невпроворот.
Телега его скрипела, не отставала. И все так же была невидима. Под её скрип брёл сквозь очередной город. Заходил в села и деревни, на хутора и в аулы. Не пропускал и лесных избушек, осматривал даже стог сена, если замечал, что там в душистой сухой траве спит человек. Заглядывал своими неподвижными глазами в каждое окно.
Страна была большая. В то утро — двадцать второго июня — у него было очень много работы.

Продолжая ревизию советского мифа, Юлия Яковлева добирается до блокады Ленинграда, где язвительная мстительность «Детей ворона» сменяется псевдонаивным покаянием. Вот таким, чтобы лбом в пол с широко распахнутыми детскими глазами, по заведенной мифологической традиции – да воздастся детям за грехи отцов.

А ведь по сюжету и образам получается нестандартная повесть, основанная на событиях, в литературе для разных возрастов событиях ставшими культами. Яковлева продолжает взмахивать веслом и катать читателя по кромешной тьме. Она постоянно изобретает живописные образы, щедро удабривает текст разнородными и разностилевыми эпитетами, метафорами – так будто бы детское сознание дробно собирает сложную, манящую, пугающую реальность в игру – единственный способ преодоления всего непонятного, смертельно опасного. Писательница не делает своих персонажей героями даже посреди войны. От того дерзкого спасителя младшего брата Шурки из первой книги не остаётся ничего. Хотя дети подросли на три года, они остались довольно наивными и доверчивыми. Они совершают самые обыкновенные проступки, их желания обыденные и естественны, лишены какого-либо надрыва. И в этом есть своя правда. Довольно рассказано о тех детях и подростках, которые вставали к станкам и орудиям, защищая города и страну. Яковлева хочет рассказать о самом начале – о растерянности, о пропаганде, резко расходящейся с действительностью, которая не сумела должным образом настроить людей. Во сне Шурка видит двух чудовищ. И одно из них – Ворон – скармливает другому города. Так в детском сознании Яковлева решила показать сомнение в бравых сводках о скором конце войны, крепкой армии и сдержанных сообщениях об оставленных городах. Сцена очень спорная, даже не тактичная. Это нужно решиться на очень серьезную провокацию, чтобы заявить – Сталин нарочно приказывал отступать, чтобы «накормить» Гитлера. Но так писательница выразила недоверие к официальной пропаганде и шлейф страха от недавних репрессий.

В развитии сюжета, несмотря на увеличившийся в полтора раза объем, Яковлева продолжает использовать ту же схему. Начало – безоблачное детство, яркий город (в котором, конечно, живут серые люди), нагнетание тревоги, контрапункт внутреннего инфантильного мироощущения и жестокого окружения, прозрение, испытание и модный клиффхэнгер – ожидание продолжения. Даже система персонажей и сюжетных ходов совпадают. Взрослые проявляют заботу о детях, но потом исчезают, предоставляя им самим справляться с ужасом и выживать. Злодеи выведены карикатурно, сатирически. Кажется, что это еще один виток ада, где пытки меняются, но принцип остается. Разве только в «Краденом городе» меньше сюрреализма. Фантастические элементы миражами проскакивают, нагоняя саспенс, а сказочное путешествие в загробный мир исполнено по канону. И даже жертва игрушечного медведя, спасающего своего нового хозяина откликается очень сентиментальным и знакомым. При желании в этом можно увидеть и аллюзию на какой-нибудь военный подвиг, но интонация самой Яковлевой, похоже, не допускает никаких позитивных прочтений «черного времени нашей истории».

Да и к финалу как-то выясняется, что книга вовсе не о блокаде для подростков. Писательскую манеру Яковлевой можно назвать «нет времени объяснять». Сюжетные провалы постоянно требуют заполнения своей собственной фантазией. И здесь не только не дается возможности осмыслить хоть какие-нибудь бытовые реалии, но и представить всю глубину блокадной трагедии без серьезного исторического и литературного опыта. Всё подается через намеки, эффектно оборванные фразы и мысли, метафоры, которые только взрослому читателю и доносят боль, ужас, отвращение от метаморфоз, случившихся с людьми. Но кто виноват в этих превращениях, деградации, омертвении? Внешнего врага в повести нет. Нет даже ощутимого страха перед бомбежками. Яковлева сгущает время настолько, что за пару осенних месяцев ленинградцы оказываются одержимы голодом и вымирают в геометрической прогрессии. И это оказывается местью города за… революцию. Краденый он потому, что большевики отобрали парадный Петербург у законных владельцев и вручили серым грубым людям, превратившим дворцы в коммуналки, разлучивших лепнину и мебель как семьи. Глупость этой инсинуации можно простить ребёнку. Но Яковлева вкладывает разъяснение в уста мифологического героя.

Книга вызывает живые, если не яростные эмоции, потому что вокруг этой незаживающей раны до сих пор бьются наследники тех, кто уже не сможет рассказать всей правды или солгать. Борьба с мифами сама превращается в миф, который сам себя не очень внятно, захлебываясь в лукавых эмоциях, интерпретирует. Попытки Яковлевой расковырять идеологическую травму, неудержимое altera pars, проигрывают её умению погрузить грубый натурализм в сказочно-мифологическое пространство, напугать современного читателя, выросшего в уюте, не столько бедствиями недавнего прошлого, сколько угрозой будущего кошмара.

Каждая книга Юлии Яковлевой в цикле «Ленинградские сказки» способна вывернуть наизнанку душу читателя, но «Краденый город», в очередной раз искусно сплетая сказку и быль, и вовсе никого не щадит. Повествование начинается в июне 1941 года, а значит осиротевшим Таньке, Шурке и Бобке снова предстоит выдержать страшное испытание: впереди их ждут бесконечные месяцы блокады. Как уж тут спастись детям, когда даже самые добрые и отзывчивые взрослые не устоят перед искушением и превратятся в настоящих чудовищ?…

Было очевидно, что выживут далеко не все члены семьи (ах, автор, зачем? зачем?!… кто читал, тот понимает), но если в случае с некоторыми героями фантазия автора обошлась максимально «деликатно», то неожиданно геройский и трагический финал без преувеличения разорвал мне сердце!!! Возможно, так на меня подействовала потрясающая начитка Розы Шмуклер — слёзы лились градом, я рыдала так, как в детстве не рыдала над сказкой про оловянного солдатика!

Впрочем, как всегда у Яковлевой, сказка — ложь, да в ней намёк, и я решительно не понимаю, на каком основании этот цикл произведений в жанре магического реализма относят к детской прозе.