Цитаты из книги Всегда, всегда?

Кондакова была невеста среднепожилого возраста, с круглыми глазками цвета молочного тумана, с выщипанными, как куриная гузка, надбровьями, на которых она, слюнявя коричневый карандаш, каждое утро рисовала две острые, короткие, вразлет бровки.

Надрывная татуировка Ирину Михайловну не смутила. Она второй год сидела в заводской медкомиссии, навидалась за это время всякого, понимала, что детство и юность у человека не всегда протекают на стриженых газонах.

– Ты не видел, что это за фильм! – завела я в пятый раз. – Не видел, – согласился дед, – и я еще не умер. – Ты ничего не понимаешь! Такой шикарный фильм. Ты старый, тебе ничего не надо… – Мне на-адо, – выпевал дед, кряхтя от тяжести под очередной пачкой газет, – чтобы ты была не слишком глупая де-евочка… Восемь лет – это большой возраст, мамэлэ, а ты в третий раз хочешь бежать на этого лимонадного идиёта…

– Так! – сказал Гриша, опуская трубку на рычаг. – Значит, писатель узбекский. – Но рассказ написан на еврейскую тему, – напомнила я, – хотя и на русском языке. – А чего это он? – поинтересовался Гриша. – Захотелось.

Гриша, у меня такое впечатление, – встряла на идиш Царица Савская, – что эту девочку ее мамаша немного не доносила…

– Ага… – Он с интересом разглядывал мою дубленку. – И как же он там прижился, узбек – на Севере? – Почему – на Севере? – тупо переспросила я. – Ташкент же на юге.

– Вус махт он сейчас? – спрашивала одна. – Он гебросил ди арбайт, – скорбно отвечала другая, на что первая в сердцах воскликнула: – А за мерзавец!

Я брела по улице и шлифовала в уме одну-единственную фразу, в которую, как в складной металлический метр, улеглась нужная информация.

«Здравствуйте, – скажу я непринужденно, – вот, привезла вам рассказ узбекского писателя на русском языке на еврейскую тему».

Мы сидели в полумраке комнаты, в разных углах, каждый со своей бедой, и каждый, должно быть, чувствовал, что, проговори он ещё неделю, другой его не поймёт всё равно, не захочет понять.

Ты сильный, ты гордый, ты благородный; не человек, а лезвие ножа.

— Смотри, Елена Григорьевна, — сказал я ей, — видишь, это осень, видишь, листья падают. — А почему падают? — спросила она. — Они прожили целое лето, а теперь умирают. Но весной они появятся снова. И так будет каждый год. — Всегда-всегда? — спросила она, доверчиво глядя на меня глазами Григория. — Всегда-всегда, — твёрдо ответил я.

С паникой у нас в семье всё в порядке – она носится в воздухе, мы ею дышим.

Да, этот человек вёл себя необычно, скажем жёстче: неадекватно. Но кто из нас без странностей? И у кого чиста биография? И кто может поручиться за себя в дальнейшем?

А жизнь, она, знаете, очень щепетильна в вопросах стиля, особенно когда дело касается фарса.

Вот так и все мы. Без поводка не можем.

Это было так давно! Это было позавчера.

А у меня дежурство кончилось. Дайте мне упасть на свою постель и подумать о том, что я человек.

А стулья и вправду оказались чудом из прошлой, дореволюционной еще, жизни – с нежной шелковой обивкой: по лиловому полю кремовые цветочки завиваются – осколок какого-нибудь гамбсовского гарнитура, неведомо какою судьбой занесенный в захолустье азиатского городка. Стулья стояли теперь по обе стороны круглого стола с обшарпанными слоновьими ногами, девственно лиловели обивкой и напоминали двух юных фрейлин, случайно оказавшихся на постоялом дворе.

Совсем меня с кухни потеснила! – пожаловалась она Ирине Михайловне, длинным шумным хлебком втягивая чай. – Целый день жарит-парит, ресторанное меню готовит… Грубая. Бандитка!