Содом и Гоморра

Содом и Гоморра в исполнении Пруста какие-то не содомогоморские. Если вспоминать библейский сюжет, так и подмывает спросить: за что здесь карать-то?
Конечно-конечно, есть тут и Содом (это о мужчинах) и Гоморра (о женщинах), и все предельно ясно – но как все ненавязчиво и интеллигентно вежливо. Многословно и … без слов. По-прустовски. Изящно.

Но при всем прустовском стиле данный роман мне показался чуть другим. Дело не в теме и не в моем к ней отношении, - не думаю, что она не имеет право на существование, а уж в таком исполнении тем более.
Мне показалось, что при всей узнаваемости язык потерял тончайшую и волшебную легкость, что отличало предыдущие романы, особенно «По направлению к Свану».

Хотя по-прежнему хороши размышления автора, в частности его препарирование любовного чувства или чувства потери близкого человека.

Я уж и не говорю о ботанико-гомосексуальном отступлении!

Пруст вроде как собирался развивать внутренний мир своего героя, но на минутку отвлёкся и написал точно такой же роман, как предыдущий. В предыдущем, "В сторону Германтов", герой начал свой путь в светских гостиных, в этом же романе он выезжает на лето на побережье, но только чтобы погрузиться в светский мир на выезде. Огромную часть романа занимает осознание героя, что же такое хотел от него Де Шарлю в прошлом романе, затем осознание, что данное свойство присуще многим другим людям вокруг него. Герой, как добропорядочный гражданин, осуждает всё вот это - хотя конечно это смешно, учитывая что сам автор тоже был гомосексуалом. Возможно, афишировать это в то время было не намного безопаснее и разумнее, чем и сейчас. Конечно, если бы тема автора не волновала, он бы не посвятил ей целого романа.
Помимо осуждения (правда, только на словах перед читателями) гомосексуализма, герой всё ещё достаточно наивен в своих рассуждениях по поводу людей и света в целом. Он достаточно непосредственен, чтобы следовать своим интересам - он разговаривает с интересными людьми, невзирая на их непопулярность в обществе, - но не всегда чуток ко всем.
Общество, которое он описывает - просто карикатура на само себя. Им настолько нечем заняться, что они только и делают весь день, как окунаются в совершенно бессмысленные детали своей или чужой генеалогии или этикета. Хотя в кружке не знатной госпожи Вердюрен, - общество, в котором вращается герой на отдыхе, - уделяют внимание пище духовной: музыке, науке, литературе, - чему-то, что может развлечь. Тогда как в предыдущем романе чистокровная знать собиралась просто так, для самого факта собрания, умирая на нём от скуки, так как никому совершенно нечего сказать, кроме разве что сплетен.
Не сказать бы что безумно интересное чтение, но и желания бросить цикл вроде нет - что удивительно даже для меня самой. Но я всё ещё жду морального роста героя.

Название романа содержит тонкий намёк на основной движущий лейтмотив данной части саги. Однако все же если кто-то слабо знаком с ветхозаветными байками про гомосапиенс, то на первых ста страницах автор изображает для большей наглядности, хоть и в скудных подробностях, акт мужеложства. Возможно это первый прецедент в истории эротической литературы. Навевает огорчение только факт того, что Пруст испугался изображать главного героя саги одним из участников этого акта и на его место поставил обрюзгшего Шарлю и какого-то лакея. После того как крики истомы де Шарлю прерываются начинается не очень интересное и в контексте всей саги несколько вторичное описание отношений главного героя и его дамы сердца родом из Гоморры.

Каждая предыдущая книга саги Пруста стоит особняком, в каждой что-то другое, что-то новое, выбивающееся из общей колеи. И таким образом первые три части эпопеи создают причудливое, разношерстное и прекрасное повествование. «Содом и Гоморра» не создаёт впечатление чего-то другого, а скорее чего-то вторичного. Гомосексуализм и лесбиянство – это что-то новое? Для тематики историй автора – да, для своего времени тоже – да. Но кого можно удивить этой темой сейчас? Да и модернистов ценят не за поднимаемые темы в их рассказах, а за стиль и способ самого рассказа.

Первые страниц двести идут по инерции «Германтов», заимствуя методологию третьей части. Пруст спохватился через две сотни страниц и решил изменить стиль в сторону «Свана», который приползает в роман практически на костылях, а затем в сторону Бальбека и «Девушек в цвету». Смесь всех предыдущих частей в одно и с окрасом гомосексуального содержания. То есть Пруст пошёл по пути самоповторов, что навевает скуку и мысли о графомании.

Несмотря на малоинтересную историю главного героя и его возлюбленной – Альбертины, в «Содоме и Гоморре» есть другая крайне занятная линия – отношений де Шарлю и Мореля, которая фактически спасла роман от провала. Если оставить в романе только эту линия, то роман бы заслужил наивысшие похвалы. Она продолжает историю странных и болезненных влюбленностей, начатых в первой части. Болезненные любовные отношения между мужчинами, где, как и всегда, один страдает, другой пользуется. Всё это на фоне дикого и лихого салона Вердюренов, знакомого по любовной линии Свана и его супруги из первой части. Выписано любопытнейше и мощно.

Педивикия утверждает, что четвертый том эпопеи продлевает тему третьего - "тему моральной деградации светского общества, сфокусированной в образе барона де Шарлю". Обычно меня умиляет ханжество, но ведь всему есть предел. Про деградацию общества - это к Ильфу с Петровым, а у Пруста - угасание. Угасание слегка поблекших, облупившихся, затаившихся в преддверии шумного, суматошного и кровавого века, аристократов. Ведь печальный же процесс, а вовсе не агрессивный. И что такого монструозного в бароне - мне не понять. Человек, дошедший в своей эксцентричности до точки, оригинал, индивидуалист, умница и ценитель искусств. Щедрый, обаятельный и даже ранимый. Я такого мнения, что если человек не делает другим зла - не убивает, не крадет и не мучит - то мне наплевать, кто спит в его кровати. Эпиграф (которого, кстати, нет в моем издании - "Гоморра — женщинам, а для мужчин — Содом") отсылает не столько к библейской Книге Бытия (где про серные дожди), сколько к стихотворению де Виньи, в котором говорится о лжи и предательстве, и о возмездии. О губительной злобе, корне вражды, уничтожающей оба лагеря изнутри.

И эта злоба - стоглава словно гидра, и две ее головы - те самые ревность и алчность (как жажда обладания), которые точат героя, толкая его на глупости, чреватые сожалениями и разочарованиями. Есть, впрочем, и третья - его беспросветный эгоизм, извинительный в человеке, выросшем в тепличных условиях среди тихих, интеллигентных и деликатных людей. Он обесценивает понятие любви, без конца влюбляясь в Альбертину, вскоре же остывая к ней. Хотя позиция Пруста такова, что любовь не возникает при встрече и тем более в процессе общения, но что она существует, зреет и растет внутри, и ее, уже готовую - нужно только поместить в чье-либо тело, чтобы начать ее растрачивать. Но это - опять же, позиция махрового эгоцентрика, и любопытна скорее как вариация, но не как аксиома. Сложно верить в великое чувство того, кто говорит об объекте любви "ласкается как щенок". И у нас есть объяснение - это очередной каприз ребенка, бьющегося в истерике в магазине игрушек. Желать обладать во что бы то ни стало - это страсть, уметь отпустить в сторону счастья - это любовь.

Книга начинается с приема у принцессы Германтской, что скорее конец предыдущей части, чем начало новой. Хотя, с другой стороны, это - некая точка отсчета, с которой начинают открываться лежащие до сих пор рубашкой вверх карты.

Я буду использовать слово, выбранное самим Прустом - "извращение", хотя я и не вполне с ним согласна. Я бы предпочла словосочетание "вариант поведения", исповедуя глубокое убеждение в том, что "нормальность" - понятие призрачное и не выдерживающее критики. Так вот, Пруст говорит о том, что "извращенный вначале считает себя исключением" и оттого заметным, а затем начинает считать исключением человека "нормального". Все, что он описывает далее - страх, стыд, уловки (история Мореля и Шарлюса) - в моих глазах клеймит филистерство и фарисейство, а не лагерь оппозиции. В том, чтобы обрекать на страдания людей, чьи чувства и потребности мы считаем "болезнью" и "нарушением" - сказывается не наше великое сострадание, а пресловутый, мерзкий стадный инстинкт - гонение и уничтожение слабых и "иных". Встать на точку зрения другого и ощутить его боль - долг человека, а нажимать на кнопки чтобы получить банан - может и шимпанзе.

Еще после "Содома и Гоморры" мне стали понятнее симпатия Марселя к свету и его желание проникнуть в самую сердцевину и все хорошенько рассмотреть. И он-таки добирается до сути. В то время, как во всем мире "человек человеку - волк", аристократия - феномен обширной и разбросанной семьи. Семьи, в которой между собой могут осуждать и посмеиваться, но стоит на это осмелиться постороннему - отовсюду появляются шипы, когти, клыки и жала.

Из философских жемчужин романа - познание слепоты настоящего в сравнении с откровениями прошлого. Когда что-то кажется не слишком важным, а потом становится слишком поздно. И мысль о том, как можем мы надеяться на что-либо вроде бытия нашей личности в посмертии, если в течение нескольких лет мы меняемся до неузнаваемости? Таким образом, если по ту сторону что-то и есть, допустимо, что мы отречемся от себя же, как от незнакомой и довольно смешной сущности.
И еще прелестно топономическое пиршество, устроенное безусловно как признание в любви к языку. Оно и понятно, язык - внешнее явление духа и внутренняя история, исповедь и бессмертие народа, брод через реку времени, вековой труд, величайшее богатство, долговечней злата и мрамора. Но передозировка этимологических подробностей неожиданно обнаруживает ироническую сторону вопроса, и сократово "ничего не знаю", как всегда, девальвирует любую эрудицию.

А вообще, я запуталась. Если Альбертина - на самом деле мужчина, то к кому ее (его) ревнует Марсель - к мужчинам или к женщинам?...

История в лицах. Середина

Гранд Отель Кабура (прототип Бальбекского отеля) - тогда и сейчас.


Номер 414, в котором жил Пруст (уже родные нам застекленный книжный шкаф и окно с видом на море). Его по-прежнему можно снять.

А здесь Пруст завтракал. Помните эти капризные окна, создающие жуткие сквозняки?

Пруст и Альфред Агостинелли (прототип Альбертины)

Прототипы г-жи Вердюрен: мадам Арман, мадам Лемер и Анна де Ноай


И, собственно, Пруст в кружке посетителей салона Анны де Ноай

Если вспомнить популярную в нынешние времена фразу «Мир сошёл с ума», то, пожалуй, она была актуальна и во времена действия четвёртого романа цикла Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

Иначе трудно объяснить те пассажи, которые выдают герои этого романа, названного «Содом и Гоморра».

Большая часть книги посвящена поведению уже известной по предыдущим романам аристократической части французского общества периода начала двадцатого века.
И вот именно их причуды и нравы и вызывают моё удивление, отторжение, непонимание.

Вообще за вторую книгу подряд этот чванливый рой маркизов и герцогинь уже порядком надоел. Их основная забота в книге — беспокоиться, кто в чей салон ходит, кого к кому не зовут, а кто к кому сам ни ногой.

А также проходят перед глазами читателя множество интрижек и приключений, большая часть их которых аморальна и не вызывает ничего, кроме отторжения.

Пруст с истовым старанием выводит целые главы, посвященные пустой болтовне и праздному времяпровождению этой «элиты». Правда, изредка он всё же делает намёки, что ему самому от этого не слишком комфортно. Вот слова одного из персонажей, втянутого в этот вертеп:

Отвлекает от скуки линия отношений главного героя и его относительно постоянной девушки Альбертины. Отношения развиваются, но теперь очередная беда: главный герой как участник этой линии стал меня раздражать. Был раньше хороший сентиментальный мальчик, а стал весьма неприятный молодой человек.

Что за странные выходки в отношении своей возлюбленной? Кто-то внушил главному герою, что любовь к женщине следует скрывать, наоборот, надо её вводить в беспокойство, придумывая, что он любит другую и плетя интриги вокруг этого... Какой-то позорный моральный садизм. А его дурацкая ревность к каждому столбу вне зависимости от пола этого столба - просто унизительна. С ужасом думаю, что будет в следующих частях цикла, ведь они носят название «Пленница» и «Беглянка».

Но что нельзя отнять у этой книги — это по-прежнему изысканная красота слога, небесная образность выражений. Кажется, что за такое эстетическое наслаждение можно автору простить все раздражающие повороты сюжета!

И я прощаю Прусту все те главы, где я был раздражён или скучал! Более того — жду встречи со следующими книгами цикла!

Дочитала вчера четвёртый том "Поисков". По отзывам и впечатлениям других, мне казалось, что мне понравится гораздо меньше, чем предыдущие части. Да и тема, вынесенная в названии, уже оскомину набила... Но она там совсем не главная.
Или я в предыдущих частях не замечала (нужно было пройти порог вхождения), или это действительно так, что в этом томе автор хохмит над своими персонажами постоянно. Я ещё столько смайликов на полях не ставила. При этом это юмор очень тонкий, деликатный.
А, исходя из других отзывов вообще о "Поисках", переживания главного героя, очень близки очень многим. (Психология человек - штука интересная: с одной стороны мы очень индивидуальные и штучные, а с другой - очень похожи друг на друга). И переживания эти, на мой взгляд, глубоко интимные, о таких вслух не принято говорить (это по-смелее будет, чем описания физиологических нужд), и, при этом, нет ощущения гадливости или того, что ты подсматриваешь за чужой интимной жизнью.
А ещё я себя поймала на мысли, что время от времени даже сопереживаю персонажам. В предыдущих частях только наблюдала со стороны. Со временем привыкаешь к этим чудикам. Да и чудики они только потому, что читатель смотрит на них сквозь лупу. Убери лупу и всех их найдешь вокруг себя вместе с собой.
И, конечно же, Пруст не Пруст без живописи, музыки, литературы и красивых пейзажей. В общем, "Поиски утраченного времени" - это такая оригинальная настольная книга для психолога, социолога и искусствоведа.
P. S. Этот том я начинала читать переводе Любимого. Потом вышел перевод Баевской, и заново начала с начала. Мне перевод Баевской, однозначно, нравится больше.

Чтение прустиады - явление одного порядка с разглядыванием последовательных узоров на обоях. Которые сквозь дремоту кажутся эдаким нерукотворным, существующим где-то в бесконечности пространством - со своими гипнотическими закономерностями, которые можно пересчитывать и комбинировать так и сяк сонно-рассеянными умственными манёврами. И образующие их розочки-веточки (здесь: фактическая суть повествования) как бы не совсем являются самодостаточным предметом изображения, они просто формируют некий завораживающий ритм связей.
Потому как будто не чувствуется никакого авторского заигрывания с читателем, никакой обращённости к нему. Пруст просто производит какую-то очень погружённую в себя, зачарованную нудоту - и получается, если под настроение, очень приятно.

Первые три книги я прочла, по сути, на одном дыхании. Грациозно, трогательно, иронично, тонко - вот как оно было.
А четвёртая книга - не то.
Совсем не то.
Хочу пояснить почему.
В моей жизни была девушка, с которой нас связывал длинный роман в письмах. Нет, ничего в итоге физического между нами не было, но с моей стороны это была действительно страсть.
И ещё потом было два увлечения. Более кратких: как вспышка.
И да, для меня как для девушки, которая вполне себе неплохо влюбляется в мужчин, это всегда оказывалось неожиданно.
Чувства эти были очень поэтичны, лишены всякой пошлости. И, видимо, из потребности сохранить возвышенность этих чувств, мы так и оставили их на уровне касания кончиков пальцев.
И мне было интересно, как такой сильный поэт как Пруст раскроет эту тему.
Страстно? Нежно? Сладко? Грешно? Утончённо?
Но никак. Никак он эту тему не раскрыл. Её там нет, по сути. Так, плоские хиханьки-хаханьки между Шарлюсом и его скрипачом.
Вот в финале "Германтов" сцена между Шарлюсом и Марселем очень сильная, горячая. В "Девушках" есть очень эротичный момент, когда Марсель первый раз осознал на себе взгляд Шарлюса.
А здесь всё как-то серенько и без огонька.
И все эти смешные девушки странные, прямо сплошь все лесбиянки - это как-то больше на иронию над рассказчиком тянет, чем на некую истину, которую автор перед читателем пытается смоделировать.
В этой книге нет столь полюбившегося мне прустовского юмора, попытки шутить есть, но юмора нет. Ну, разве что в самом начале.
Из всех героев самый симпатичный - Шарлюс. Его какая-то детская непосредственность в поисках удовольствий, ироничность, стремление как будто скрыть себя настоящего - всё это вызывает какую-то добрую и светлую жалость (в хорошем смысле) к нему. Марсель в этой части просто никакой. Переросток (иначе и не скажешь), который страдает бездельем. Говоря по-нашему, классический мажор. Его отношение к Альбертине даже не потребительское, а пренебрежительное.
А сама Альбертина в этом романе тоже никакая. Я даже не знаю, как назвать их чувства друг другу. Страсть? Да нет вроде.
Симпатия? Где она? Альбертину даже запасным аэродромом не назовёшь.
И самое грустное: этот роман Пруста лишён его очаровательной атмосферы.
Невероятно тягучей и плавной, которая, как качающаяся на волнах лодка, уносила меня куда-то в светлую даль по весне...