Туве Янссон: работай и люби

«Я обдумала твою мысль, согласно которой Господь посылает войну, чуму и т. д., чтобы мы исправились и стали лучше, как будто это нечто, в чем мы нуждаемся. Я считаю иначе. На мой взгляд, война — это выжимка всего самого худшего в нас, а не что-то, что Господь дал нам, и это так заметно! Я всегда просила, чтобы Пер мог вернуться домой, но никогда не молила о победе или хотя бы об окончании войны. По-моему, у этого нет ничего общего с Богом. Но может быть, он оберегает отдельных людей. Нам приходится есть собственные экскременты, как говорят китайцы, но думаешь ли ты, что мы становимся от этого лучше? Напротив, я видела лишь, как люди становятся грубее, ничтожнее, злее, отчаяннее и эгоистичнее. Война — это слишком негативная субстанция, чтобы из нее смогло вырасти что-то хорошее… Возможно, кто-то может подняться над этим Содомом и вознести хвалу Господу — но я таких, к сожалению, не видала. Стала ли ты сама лучше? Я надеюсь на это и все же не верю».

«Какое это чудо — снова увидеть мир, после того как шесть лет варился в собственном соку! Вначале я просто слонялась по городу, словно в подпитии, и наслаждалась неоновыми огнями, шумом улиц, удивительными витринами; я высматривала, и вынюхивала, и вбирала в себя тысячу новых впечатлений. Я вновь обрела во всей полноте свою женскую притягательность, так долго подавляемую. Ты не поверишь, как здорово было снова покупать обувь! Сшитые из мягкой кожи изящные сапожки на высоком каблуке, самые красивые, что я нашла. И еще дождевик из огненно-красной ткани (Фаффан наверняка обзовет его большевистским!), и пальто, и новую сумочку, миниатюрную, кокетливую и непрактичную. Шведы считают нас легкомысленными, потому что мы не покупаем сухое молоко и шерстяное нижнее белье, а транжирим деньги на парчу и духи. Им не понять, что мы сильнее всего тосковали по шику и красоте. Еще я купила шелковые чулки и одежду для всех домашних; золото мое все закончилось, и отныне я довольствуюсь только разглядыванием витрин, хотя жажду еще сотню прелестных вещичек. Все были со мной так любезны, я не заметила даже следа безразличия и поверхностности шведов, о которых так много слышала».

Разрыв с Маринистом еще аукнулся Туве. После того как она приняла решение расстаться с ним, с ней произошел нервный приступ в ее собственной мастерской, в разгар празднования новоселья, и она была вынуждена по обычаю того времени принять морфий, чтобы успокоиться. Гости остались без хозяйки, однако веселье длилось до утра. Эта любовь умерла, но тоска осталась. «…Иногда, все реже и реже, я тоскую по тем черным опасным временам. Они накрывают меня, словно темная туча», — писала Туве. Очевидно, она подразумевала под этим то единство, которое в ее мыслях обрели Маринист и война: в ее воспоминаниях страх и эротика переплелись в запутанный клубок.