The Road Back

Карта Германии отпечатана в зеленых и коричневых тонах. Я останавливаюсь перед ней. Границы, отмеченные красными штрихами, странными зигзагами стекают сверху вниз. Кельн-Ахен, тут идет тонкая черная нитка железной дороги, Эрбесталь, Льеж, Брюссель, Лилль - я становлюсь на цыпочки - Рубэ, Аррас, Останде... Где же Кеммель? Вообще не отмечен. А вот Лангермак, Ипр, Биксшот, Стаден. Какие они маленькие на карте, всего-навсего крошечные точки, мирные крошечные точки, а ведь тридцать первого июля, когда начался неудачный прорыв, там небо ходило ходуном и земля дрожала. К ночи у нас погибли почти все офицеры...
Я отворачиваюсь и смотрю поверх светлых и темных головок детей, усердно выписывающих слова "Лина" и "лампа". Странно, для них эти крошечные точки на карте будут просто учебным материалом, несколько новых географических названий, пара дат, которые нужно выучить наизусть для урока истории - точно так же, как Семилетнюю войну или битву в Тевтобургском лесу.

- А почему, Георг, почему? Потому что нас обманули, обманули так, что мы только начинаем догадываться! Мерзко использовали! Нам говорили «отечество», а имели в виду оккупационные замыслы алчной индустрии, нам говорили «честь», а имели в виду свары и властные устремления горстки тщеславных дипломатов и князей, нам говорили «нация», а имели в виду жажду деятельности праздных генералов! - Людвиг трясет Раэ за плечи. - Неужели ты этого не понимаешь? В слово «патриотизм» они напихали свою словесную бурду, тупость, жажду прибыли и выдавали нам все это за сияющий идеал! А мы думали, что это фанфары, зовущие к новой, сильной, мощной жизни! Неужели ты не понимаешь? Мы, не зная того, воевали с самим собой! И каждый выстрел, который попадал в цель, попадал в одного из нас! Послушай же, я кричу тебе прямо в уши: молодежь всего мира мобилизовали и в каждой стране ей лгали, использовали, в каждой стране она сражалась за интересы вместо идеалов, в каждой стране ее отстреливали, они уничтожала друг друга! Неужели непонятно? Есть одна-единственная борьба - против лжи, половинчатости, компромисса, ветхости! А они нас поймали на эти словеса, и вместо того чтобы сражаться против них, мы сражались за них. Мы думали, они пекутся о будущем! Да они против будущего. Наше будущее мертво, потому что мертва несшая его юность. Мы всего-навсего уцелевшие остатки! А другие живут, сытые, довольные, сыты и довольны как никогда! Потому что за это умерли недовольные, напористые, штурмующие! Подумай об этом! Уничтожено поколение! Поколение надежд, веры, воли, силы, умения было загипнотизировано, так что само себя расстреляло, хотя во всем мире у него были одни и те же цели!

Много наших лежит здесь, но до сих пор мы этого так не понимали, не чувствовали. Ведь мы были вместе: они в засыпанных, мы в открытых ямах, разделённые лишь несколькими горстями земли. Они только несколько опередили нас, ибо с каждым днём их становилось больше, а нас меньше, и порой мы уже не знали, не находимся ли и мы в их числе. Но иногда снарядами их снова поднимало к нам; высоко взлетали распадающиеся кости, остатки обмундирования, истлевшие, мокрые, уже землистые головы, ураганным огнём возвращённые из подземных окопов на поле брани. Нам это вовосе не казалось страшным: мы были как бы не отделимы от них. Но теперь мы возвращаемся обратно в жизнь, а они остаются здесь.

- Надо иметь что-то живое, - и почти шепотом он добавляет: - надо иметь человека.
- А, человека, - повторяю я, - это самое не верное дело в мире. Как легко это может рухнуть мы видели не раз. Тут тебе придется запастись десятком, если не дюжиной, чтобы хоть кто-нибудь остался, когда остальные уйдут.
Альберт внимательно глядит на силуэт собора
- Порой мне кажется, что этим человеком должна быть женщина, - говорит он.
- Господи! - восклицаю я и вспоминаю о Бедге.
- Не болтай! - внезапно набрасывается он на меня и чуть не кричит: - Надо иметь что-то, что могло бы быть опорой, неужели это тебе не ясно?! Я хочу, чтобы кто-нибудь любил меня, и тогда я буду в нем находить опору, а он во мне. А без этого можно повеситься!