The Road Back

Неужели в воспоминаниях было больше жизни, чем в действительности? Не обращались ли они в действительность, между тем как сама действительность отходила назад, все больше и больше выдыхалась, пока не превратилась в голый остов, на котором некогда развевались яркие знамена? Не оторвались ли воспоминания от действительности и не парят ли они теперь над нею лишь как хмурое облако? Или годы фронта сожгли мост к былому?

Раздается короткий рыкающий смех. Директор, неприятно пораженный, замолкает. Смеется Вилли, который стоит грузной массой, точно платяной шкаф. Вилли красен, как индюк, – так он рассвирепел.
– Зеленая травка, зеленая травка… – заикается он. – Непробудным сном… Покоятся… В навозных ямах, в воронках лежат они, изрешеченные пулями, искромсанные снарядами, затянутые болотом… Зеленая травка! Сейчас как будто у нас не урок пения…

Как чудно звучат здесь слова: штатский костюм, диван, вечер… Странные мысли приходят в голову… Точно черный кофе, который подчас слишком уж сильно отдает жестью и ржавчиной; ты пьешь его, и давишься, и тебя тут же рвет горячим.

Рыжие долго не живут.

… в одиночестве время тянется невыносимо медленно, и часто, когда сидишь один, из углов выползают странные мысли; как бледные безжизненные руки, машут они и грозят.

Война отодвигается в прошлое, и круг смыкается. Но нас в этом кругу уже нет.

– Но самое прекрасное, – отвечает Хеель. – А что ж тогда прекрасно?
Вайль с минуту молчит. Затем говорит:
– То, что сегодня, может быть, звучит дико: добро и любовь. В этом тоже есть свой героизм, господин обер-лейтенант.

Здесь лежат погибшие месяцы и годы непрожитой жизни, они - как призрачный туман над могилами; здесь кричит эта нежитая жизнь, она не находит себе покоя, в гулком молчании взывает она к небесам. Страшным обвинением дышит эта ночь, самый воздух, в котором еще бурлит
сила и воля целого поколения молодежи, поколения, умершего раньше, чем оно начало жить.

Есть только один вид борьбы: это борьба против лжи, половинчатости, компромиссов, пережитков!

Мы, сами того не ведая, вели войну против самих себя!

А теперь мы чувствуем всю фальшь, всю половинчатость, все спесивое ничтожество и беспомощное самодовольство этого мира, чувствуем с такой силой, что гнев наш переходит в презрение.

Если между двумя близкими людьми доходит до того, что они обязательно должны о чём-нибудь разговаривать, то, сколько бы они не говорили, они никогда ни до чего не договорятся.

Героизм начинается там, где рассудок пасует: когда жизнь ставишь ни во что.

Слишком часто что-то убегало от нас, и для многих это была сама жизнь.

Пусть все катится к чертям, - мы живем Волк, слышишь? Мы живем.

Героизм начинается там, где рассудок пасует: когда жизнь ставишь ни во что.Героизм сторится на безрассудстве, опьянении, риске - запомните это.

А я ничего не хочу добиваться, отец, я хочу просто жить

что бросило нас во власть величайшей тревоги:стало тихо.Совсем тихо.

и когда мы подсчитывали эти месяцы и годы, мы не знали, чему больше изумляться: тому ли, что уже столько или что всего-навсего столько времени прошло.