كتاب المقابر

— Так их похоронили на кладбище? — спросил Никт.
— Ни одной-единой душеньки! — подмигнула она. — В субботу, аккурат как меня утопили и сожгли, мистеру Порринджеру доставили ковер из самого Лондона, и знатный такой ковер! Хорош он был не только прочной шерстью и работой, засела в его узорах страшная чума. К понедельнику пятеро уже харкали кровью, и кожа их стала черной, как моя, когда меня из костра выволокли. Через неделю чума забрала почти всю деревню, а мертвяков свалили кучей в чумную яму на краю деревни и засыпали.
— Вся деревня умерла?
Она пожала плечами.
— Все, кто глазел, как меня топили и жгли. Как нога-то?
— Спасибо, лучше.

Никт очнулся от вспышки боли, острой, как ледяные осколки, и яркой, как долгая молния.
Он лежал в сорняках среди летней ночи. Земля под ним казалась мягкой и странно теплой, как мех. Падение смягчила куча резаной травы, которую смотритель кладбища регулярно вытряхивал из газонокосилки. Правда, в груди у Никта ныло, а нога болела так, словно он упал прямо на нее.
Никт застонал.
— Тише, детка, тише, тише! — сказал голос откуда-то сзади. — Ты откуда такой взялся? Свалился мне на голову, как гром среди ясного неба. Разве ж так можно?
— Я упал с яблони.
— А-а, вот оно что… Покажи-ка ногу. Хрустнула небось, как та ветка, помяни мое слово. — Левую ногу Никта ощупали холодные пальцы. — Вот те раз, не сломалась! Подвернул или растянул. Везучий ты, как сам дьявол, малыш! Упал на кучу отбросов. До свадьбы заживет.
— Спасибо. Правда, еще болит.
Никт обернулся. Говорившая была старше него, хоть и не совсем взрослая, и не казалась ни доброй, ни злой. Только настороженной. Лицо у нее было умное, но ни капельки не красивое.

Неделя шла, и лучше не становилось.
Мисс Лупеску все так же носила Никту свою стряпню: утопающие в жиру клецки, густой фиолетовый суп с комком сметаны, остывший вареный картофель, холодные сардельки с кучей чеснока, крутые яйца в сером неаппетитном соусе. Никт старался есть как можно меньше, только чтобы не рассердить мисс Лупеску. Уроки продолжались: два дня она учила его только тому, как позвать на помощь на языках всего мира. И била по пальцам ручкой, если он запинался или забывал. На третий день мисс Лупеску бросала:
— По-французски!
— Au secours.
— Азбука Морзе!
— SOS. Три точки, три тире, еще три точки.
— На языке ночных мверзей[9]!
— Что за ерунда… Я даже не помню, кто такие эти мверзи!
— Безволосые крылатые твари, летают низко и быстро. В этот мир они не заглядывают, зато парят в алом небе над дорогой в Гульгейм, город упырей.
— Мне это никогда не пригодится!
Мисс Лупеску поджала губы сильнее, но сказала только:
— Ночные мверзи.
Никт издал в глубине горла звук, которому она его обучила — гортанный, похожий на орлиный клекот.
Мисс Лупеску фыркнула:
— Сойдет.
«Когда же вернется Сайлес?!» — подумал Никт.

— Я ее еще увижу?
— Девочку? Едва ли.
Сайлес ошибался. Три недели спустя, в один сумрачный день, Скарлетт появилась на кладбище в сопровождении родителей.
Те настояли, чтобы она оставалась на виду, а сами держались немного в стороне. Мать Скарлетт то и дело восклицала, до чего здесь мрачно, и как чудесно и замечательно, что вскоре они навсегда отсюда уедут.
Когда родители Скарлетт начали говорить между собой, Никт сказал:
— Привет.
— Привет, — тихо-тихо отозвалась Скарлетт.
— Я думал, мы больше не увидимся.
— Я им сказала, что не поеду, если они не сводят меня сюда в последний раз.
— Куда не поедешь?
— В Шотландию. Там есть университет, где папа будет преподавать физику частиц.
Они шли по дорожке вместе — маленькая девочка в ярко-оранжевой куртке и маленький мальчик в сером саване.
— Шотландия — это далеко?
— Да.
— А-а…
— Я надеялась, что застану тебя. Хотела попрощаться.
— Я всегда здесь.
— Но ты ведь не мертвый, правда, Никто Оуэнс?
— Конечно нет.
— Значит, ты не будешь жить здесь всю жизнь. Так? Когда-нибудь ты вырастешь, и тебе придется выйти отсюда в большой мир.
Он покачал головой.
— Там для меня опасно.
— Кто сказал?
— Все. Сайлес. Мои родители. Все говорят.
Скарлетт замолчала.
Ее отец крикнул:
— Скарлетт! Дочка, пора! Мы сводили тебя на кладбище, как обещали. Теперь — домой.
Скарлетт повернулась к Никту.
— Ты храбрый. Ты самый храбрый из всех, кого я знаю. И ты мой друг. Мне все равно, даже если ты воображаемый.
И она убежала по дорожке обратно — к маме с папой и к большому миру.

На кладбище смеркалось. Сайлес нашел Никта на вершине холма. Мальчик смотрел на город. Сайлес по своему обыкновению молча встал рядом.
— Она не виновата, — начал Никт. — Это я виноват! Теперь у нее неприятности.
— Куда ты ее водил? — спросил Сайлес.
— Внутрь холма, посмотреть на самую старую могилу. Там никого нет. Только какой-то Слир, похожий на змею, который любит всех пугать.
— Как интересно…
Они вместе спустились по холму и увидели, как запирают старую часовню. Родители со Скарлетт ушли в темноту.
— Мисс Борроуз научит тебя писать слитно, — сказал Сайлес. — Ты уже прочитал «Кота в сапогах»?
— Да, — ответил Никт. — Тыщу лет назад. У тебя получится найти еще книг?
— Думаю, да.

— Он убежал, — вслух сказал мальчик. — Убежал от страха. Поскользнулся или оступился на лестнице и упал.
— Кто?
— Человек на полу.
В голосе Скарлетт слышались раздражение, недоумение и страх.
— Какой еще человек на полу?! Тут темно! Я вижу только татушного дядьку!
Словно в подтверждение, Человек-индиго откинул голову и разразился настоящим тирольским йодлем. Скарлетт сжала руку Никта так сильно, что впилась ногтями в кожу.
— Извини, что я называла их воображаемыми! Теперь я тебе верю. Они настоящие!