Vanity Fair

Что тут скажешь – английская классика. Теккерей наблюдает за людской психологией, делает он это с юмором, используя красивые обороты речи. Очень красочные и остроумные диалоги героев (есть чему поучиться )). Читать – одно удовольствие.

Роман о высшем английском обществе в начале 19 века. Всем и всеми правят деньги. Все покупается и продается. Покупаются жены и мужья, положение в обществе, друзья, признание, чины. Вы богаты и не молоды, тогда любовь, забота, ласка родственников вам гарантирована – за ваши деньги. Что уж и говорить, даже материнское сердцу кроткой Эмили, полному без граничной любви к своему сыну, дрогнуло перед деньгами. Она отдает своего Джорджи дедушке, дабы ребенок вырос настоящим английским лордом, а ей самой с престарелыми родителями, такое нелегкое решение помогает выбраться из нищеты.
Но вот в результате таких сделок – счастья то, ведь так и нет…
В этом романе нет ни грамма хотя бы намека на пошлость или грязь, все чинно и благородно, наверное, поэтому на протяжении повествования мое отношение к главным героиням Эмми и Бекки не было окончательно сформировано. И только в последней главе, автор мне раскрыл глаза на суть героинь. Не согласиться уже не могу с зашоренностью и как следствие глупостью Эмми, и эгоизмом Бекки.

Позволю себе заметить, что, несмотря на классический роман, я бы больше рекомендовала его для женщин.

Книга произвела на меня двоякое впечатление: с одной стороны, я ее читала, буквально не отрываясь, а с другой – стоило остановиться и продолжать уже как-то не хотелось… И в то же время я не могу сказать, что она мне не понравилась.

Но с чем точно не поспоришь, так это с тем, что язык у автора великолепный, читать такую книгу очень приятно (т.к. для меня порой большее значение имеет то, как автор пишет, а не что именно). И еще просто удивительные персонажи, поражающие именно своей однобокостью. Сначала именно это мне и не понравилось, но сейчас, оценивая эту книгу, могу сказать, что Теккерей специально так дотошно выписывает одну сторону своих героев, чтобы сделать ее еще более нелепой и гротескной – тщеславие Ребекки, наивность Эмилии, преданность майора Доббина, безвольность Джоза Седли, самолюбие Джорджа Осборна… Не говоря уже о второстепенных героях. Все они однобоки. Как будто каждому герою вверена только одна черта характера, на развитие и совершенствование которой он тратит свою жизнь. Для меня это не Ярмарка Тщеславия, а Ярмарка Убожества. И каждый убог по-своему.

Только двое в этом маскараде человеческих пороков стоят несколько особняком – майор Доббин и Родон Кроули. Майор чуткий, верный друг, готовый предать себя ради женщины, которая держит его рядом в качестве собачонки, преданной и бесхитростной болонки, готовой лизать ноги своей хозяйке. Но именно это и оттолкнуло его от меня – чрезмерная преданность, слабоволие и готовность по первому же зову вернуться обратно к своей «хозяйке». Я полюбила этого героя в тот момент, когда он ушел, и возненавидела, когда он вернулся. А вот Родон, наш «дурачок» Родон, хоть и был иногда простоват и наивен, в полной мере раскрыл многогранность, красоту и силу своего характера в переломный момент. Вот этот герой вызвал во мне восхищение и уверенность, что именно он из всей Ярмарки Тщеславия заслуживает большего.

Каждый герой выписан очень точно и красиво, и все они так смешны в своих слабостях, что для меня эта книга стала историей человеческой глупости и своеволия. «Суета сует», как говорит сам автор в конце.

Не смотря на творческий характер хаоса, как явления общественного, и как черты человеческого характера, все же справедливее будет считать, что мы, в абсолютном большинстве, скорее склонны к некой упорядоченности и системности. Как книги на полки, которые одни расставляют по авторам, а другие по цветам или размерам, так и литературные стили, мы зачастую относим к конкретным временным интервалам, подводя их появление и существование к определенным историческим событиям. Например, говоря о литературе XIX века, исследователи часто предпочитают выделять в ней три последовательных этапа: романтизм – реализм – символизм; отмечая их переходы вехами истории, или же творчеством выдающихся личностей, которые, неизменно, либо опережают, либо преобразовывают время. При всех исключениях и допущениях, мы скорее склонны соглашаться и принимать подобную структуру, поскольку это позволяет нам упростить понимание, а, следовательно, и запоминание определённых событий и явлений. Так в контексте перехода от романтизма к реализму многие склонны видеть социальные и экономические изменения, происходящие во второй четверти XIX века, которые не только породили новую социальную структуру (буржуазия - рабочие), но и в значительной степени изменили культурную жизнь общества. Литература, до поры до времени, будучи скорее элитарной культурной, стремительно становилась культурой массовой (доступность книги – «грошовые романы», рост уровня образования), вкупе с теми проблемами, которые были порождены урбанизацией, промышленной революцией, демократизацией общества, это вылилось в критику романтизма, как стиля: «оторванного от реальности». Стиля зацикленного на идеализации прошлого и, говоря словами Белинского: «вступившего в разлад с действительностью».

При всей стройности и логичности вышесказанного мы, тем не менее, обязаны оговориться, что вся эта четкость и структурность хороша лишь в контексте концепций, бумага стерпит подобные допущения, но в реальности все было сложнее. В контексте истории нам хорошо известны временные рамки и хронологические периоды – Античность – Средние века – Новое время…; однако, нет четкого события, которое говорит нам, что вот одна эпоха кончилась и началась новая, как и нельзя сказать, что те характерные черты, что отражали одну эпоху, для другой уже недопустимы и, более того, они уже часть прошлого и более нежизнеспособны. Того же Теккерея одни называют последним романтиком, а иные предшественником реализма. Так что же – перед нами те самые неопределенности и допущения? В определенном смысле да. Для Теккерея в его творчестве было особенно характерно критическое переосмысление, как прошлого, так и современников. В ходе полемики с Дюма рождается «Рейнская легенда», а ответом на уже ставший классическим «Айвенго», стала «Ревекка и Ровена». В этих произведениях романтизм пародируется и высмеивается, что выражает критику подобных романов, где Теккерей, играя на контрастах, сетует на излишнюю сентиментальность и возвышенность, которая в контексте эпохи (романтизм, как правило, отсылает нас к Средним векам) неуместна, а порой и просто лжива. Однако, если «Рейнская легенда» отсылает нас к далекому прошлому, к временам: «достославного рыцарства»; то «Ревекка и Ровена» выстроены куда хитрее и, помещая классических героев в современную эпоху (Викторианская Англия), Теккерей как бы подвергает высмеиванию не только штампы о образы характерные для определенного литературного стиля, но, как и в свое время с «Ярмаркой…», иронизирует над обществом в целом.

Сатира, конечно, вещь не уникальная, как для стилей, так и для Теккерея. Но все же представить её в романтизме, со всей той идеализацией и сентиментальностью, довольно непросто. В романтизме скорее есть место юморескам или отдельным сценам отдающим фарсом. Но вот для реализма, где та самая реальность рисуется не только ради стремления к правдоподобности, но и ради обличения пороков, осмеяние, работает как выделение: «смотрит на Ярмарку, гомонящую вокруг»; и конечно же как борьба: «для борьбы с такими-то людьми и для их обличения, несомненно, и создан Смех!». «Ярмарку…» часто сравнивают с кривым зеркалом действительности, исследователь Вахрушев и вовсе называет её: «сатирико-юмористической энциклопедией жизни европейского общества»; намекая таким образом на аллюзию названия Ярмарка – Балаган, к которой, впрочем, отнюдь не единожды, прибегает и сам автор, говоря о своем произведение, как о «Романе без героя». В определенном смысле Теккерей, конечно, лукавит, история насыщена множеством персонажей, а, открывающиеся на авансцене авторского предисловия именные куклы, как бы служат нам намеком, каким именно героям будет посвящено основное время истории. Однако, в глобальном смысле Реббека и Эмилия, скорее проводники, через судьбы которых автор проиллюстрирует нам нравы и быт разных слоев населения разных Европейских стран (пусть основное количество времени мы и проведем в Британии), чье положение различно, но чьими чувствами правит тщеславие и деньги, которые являются истинными героями данного романа. Особое внимание Теккерей уделяет аристократам и богатеям Сити. Одни давно растеряли свое богатство, живут на титулы и кредиты, но гордятся своей спесью и не допустят в свой круг выскочек, если только те не обладают капиталом, либо иными достоинствами. Другие стремительно обретают могущество и власть, теряя связи с прошлым и усваивая те правила игры, что диктуют нравы Ярмарки, которые автор, с одной стороны, осуждает, но делает это не путем нравоучения и воспитания, а скорее путем лукавого рассказчика, что меткой фразой, случайно брошенной репликой, как бы невзначай обратит наше внимание на какую-нибудь деталь будь то «ведерко с углем» на гербе новоявленных аристократов, или слуга Исидор, что ждет когда «англичане оконфузятся», дабы прибрать к своим рукам имущество Седли. Теккерей не настроен на то, чтобы перевоспитать нас: «человек, склонный к раздумью»; сделает правильные выводы сам. Скорее уж автор попытается нам показать, что его герои не столь просты и архетипичны. Так в соре Джорджа с отцом есть место гордыне и тщеславию, но есть и порыв благородства: «Стыдно играть чувствами молодой девушки… такого ангела, как она»; продиктованный состраданием, любовью, стремлением спасти «погибающую девушку»…, впрочем все эти благородные и «сентиментальные благоглупости» быстро отрезвляются иными чувствами, и вот уже «у “милого” были в тот вечер “дела”»; а чувство большой любви источаемое Эмилией порождает лишь гордыню Джорджа: «В этом простом, смиренном, верном создании он видел преданную рабыню, и душа его втайне трепетала от сознания своего могущества»; устремляющегося при этом на очередные авантюры. Сетовать и упрекать Джорджа бессмысленно, он человек, и как и у большинства из нас, его характер и манеры сложившийся однажды остаются с ним до конца, а короткие периоды отрезвления, который испытывает каждый оглядываясь на своё прошлое: «О, если бы не совершил…»; лишь делают его человечнее, как и любого другого героя «Ярмарки…»: будь то бедняга Родон, что источал прыть и удаль, но угас в «объятиях» Реббеки; будь то богатая и любящая веселье Матильда Кроули, осознающая, что все ждут лишь её смерти и «зарятся на мои деньги»; будь то даже «бедняжка» Эмилия, что расточая любовь, погружается в неё как в омут не замечая вокруг никого и ничего. Теккерей не демонизирует своих героев, в романе мы не найдем привычного для нашего понимания злодея, хотя и встретим множество нелицеприятных поступков, через которые автор стремится: «рассказать вам всю правду о человеческой природе, и добро и зло в характерах его героев одинаково жизненны». С героями благородными ситуация сложнее, ведь их образы важны контекстуально, с их помощью автор должен противопоставить нам проблемы и недостатки общества, ведь в конечном итоге задача сатиры: «обличить людские пороки и недостатки». Однако здесь Теккерей идет несколько иным путем.

В середине XX века исследователь Кавелти сформулировал гипотезу, согласно которой мировая литература вопреки своим стилистическим изменениям имеет «элементы постоянных — универсальных форм»; которые можно представить такими понятиями, как «архетипы» или «формулы». В грубом виде эти «формулы» представляют собой некие «знакомые и понятные модели реальности»; которые для читателя служат своеобразным маркером, позволяющим зацепиться за произведение, и даже трактовать его как популярное. Кавелти проводил свои анализы исследуя прежде всего Американскую литературу, однако концепция «формул» в том или ином виде нашла поклонников и в других странах. Нам же она интересна исключительно в контексте той самой полемики Теккерея с предшественниками и современниками. «Ярмарка…» пошла по-иному в сравнение с романтизмом пути, но в ней есть не мало характерных для нее черт. Так иронизируя над сентиментальными концовками: «Когда герой и героиня переступают брачный порог, романист обычно опускает занавес»; хитрый Уильям сыграл еще одну славную шутку, также сентиментально закончив свою «Ярмарку…». Да и в целом, Теккерей следует принципам построения текста, которые были в ходу у романистов. В этой связи особенно примечательно его включение автора, который, как бы наблюдает за происходящим. С одной стороны, это отсылает нас к типичным приемам бывшим в ходу, например у Скотта, где часто ради предания истории реальности и таинственности разыгрываются сцены с найденными рукописями, рассказанными легендами, вымышленными авторами и т.п. Теккерей также уверяет нас в том, что герои его «Ярмарки…» вполне реальны: «Здесь я впервые встретил…; Как потом сообщил мне капитан Доббин…». У того же Скотта мы не редко можем встретить диалог читателя и автора, исследователи отмечают, что такой прием характерен для Британской литературы XVIII-XIX века, когда писатель «стремился представить себя читателю всего-навсего в роли издателя, редактора или доверенного лица». Теккерей же идет дальше. Автор часто появляется на подмостках сцены то акцентируя наше внимание, то задавая риторические вопросы, а то и напрямую беседуя с читателем, как Кукольник, демонстрирующий Зрителям на Ярмарке все то «нелепое, уродливое, отрицательное». При этом Теккерей не источает благородство, нет-нет, ему достаточно лишь показать, обратить, приоткрыть нам происходящую действительность, а остальное читатель доделает сам. И здесь мы понимаем, что автору в общем то и не нужны герои той самой романтической поры. Их архетипы смотрелись бы нелепо, неестественно, особенно на фоне более неоднозначных персонажей. В этом ключе «Ярмарка…» кажется живее и правдивее не только в сравнение со своими предшественниками, но и в сравнение с современниками, где у тех же реалистов, особенно по началу, можно встретить куда более архетипичные образы. Однако мы вправе задаться вопросом: «А разве в “Ярмарке…” нет подобных архетипов? Разве Доббин и Эмилия не претендуют на роль благородных, справедливых и правильных? Разве их финал не есть торжество идеализации, что так нещадно критиковалось реалистами?». Неопределенности и допущения… Любое творчество – это проецирование своего личного опыта, который рождается отнюдь не на пустом месте. Как людей разных временных периодов можно отнести к эпохам Средних веков или Античности, так и Теккерея можно считать последним романтиком, или первым реалистом. Структурность хороша и уместна, но за её фасадом не стоит терять личностных качеств. «Ярмарка…» — это безусловный «magnum opus» Теккерея, рожденный, впрочем, не столько характерными чертами определенных стилей, сколько исключительным авторским виденьем, которые были пронесены через знания, опыт, стремление к совершенству. Теккерей не считал романтизм стилем, утратившим свое достоинство. Его «Ярмарка…» имеет целый ряд характерных для романтизма черт не потому, что так нужно писать, а потому что так произведение будет честнее, так его лучше воспримет публика. И также как неоднозначны и непросты такие персонажи, как Реббека, Джордж или Родон, такими же непростыми вышли и Доббин с Эмилией. Многие исследователи усматривают в Эмилии карикатуру на идеальных женских героинь, которые были популярны в XVIII-XIX веке и которые неизменно воплощали добродетель. Доббин же безусловно герой положительный, автор будто бы противопоставляет его обществу со всей её неуёмной страсти к тщеславию, богатству, роскоши, теми пороками, что не присущи Доббину, чьи действия и порывы благородны и возвышены, а сам он предстает человеком сдержанным, разумным, дисциплинированным. Однако при всех этих несомненных достоинствах Доббин далеко не центральный герой. Теккерей даже вводит его в произведение так, будто бы пытается нам показать всю нелепость его нахождения на этой Ярмарке: «неуклюжий…, непривлекательный…, скромный…, неловкий»; даже имя его («dobbin» - «старая кляча») будто бы говорит нам о непривлекательности и тоске, особенно в сравнение с прочими действующими лицами. Справедливости ради Доббина и не так много в произведение, отчего порой мне даже кажется, что его роль, как «обожателя Эмилии», скорее важней в контексте сентиментальности финала, чем в контексте противопоставления его обществу… И как не приглянулась лично мне фигура Доббина, все же думается, что в какой-то момент Теккерей увидел в нем скорее возможность для того, чтобы проведя Эмилию через все тяготы и лишения, закруглить её историю в нечто, что можно было бы назвать тихой семейной радостью. Любопытно, что сентиментальный финал «Ярмарки…» многие посчитали скорее недостатком романа, обвинив автора в лицемерии, отмечая при этом, что «Несчастливый конец должен был побудить читателей задуматься о собственных недостатках»; которые присущи всем героям и Эмилии в том числе. Признаться моя позиция по финалу тоже не отличалась однозначностью, однако все же думается мы заслужили подобное окончание. На фоне занавеса представления и сложенных кукол остается дурное послевкусие. Ты понимаешь, почему «Ярмарка…» — это бестселлер и почему темы, поднимаемые Теккереем, не утратили своей актуальности. И нет, не подумайте, финал не оставляет надежды или чего-то в этом духе, скорее он лишь сдабривает горькое послевкусие суеты общества чем-то теплым и благородным, отчего по моему мнению «Ярмарка...» только выигрывает.

«Ярмарка Тщеславия» — это блестящая и беспощадная панорама английского общества первой половины XIX века, где все одержимы деньгами, статусом и внешним лоском. Теккерей с иронией и проницательностью разоблачает лицемерие и расчетливость своих героев, а судьба обаятельной и беспринципной Бекки Шарп становится центральной нитью этого масштабного полотна. Роман читается как увлекательный, остроумный и поучительный спектакль о человеческих пороках, где за маской благопристойности скрываются алчность, тщеславие и жажда успеха любой ценой. Это классика, которая не теряет своей актуальности, заставляя задуматься о вечных вопросах нравственности и истинных ценностях.

В центре сюжета — судьбы двух совершенно разных героинь: Эмилии Седли и Ребекки Шарп. Эмилия, дочь состоятельного коммерсанта, добра, наивна и окружена всеобщей любовью. Бекки же — полная её противоположность: умная, расчётливая и обаятельная сирота, которой от родителей достались лишь яркая внешность, артистизм и безупречный французский. На протяжении романа мы наблюдаем, как их жизненные пути то пересекаются, то расходятся, а каждое решение необратимо меняет их будущее.

Мне было интересно погрузиться в атмосферу английского общества начала XIX века: его нравы, предрассудки, отношение к войне с Наполеоном. Поразительно, как спустя два столетия человеческая природа остаётся прежней — меняются лишь декорации. Нередко я ловила себя на мысли, что многие ситуации удивительно актуальны и сегодня. Персонажи прописаны так ярко и правдиво, что в их словах и поступках без труда узнаёшь себя или знакомых.

По характеру мне, конечно, ближе Эмилия, но Бекки восхищает своей целеустремлённостью и умением находить выход из любой ситуации. Она не ждёт милости от судьбы — сама строит свою жизнь, пусть и не всегда благородными методами.

Несмотря на объём, роман читается легко: ирония Теккерея, живой язык и даже устаревшие выражения (которые добавляют особый шарм) не дают заскучать.