Цитаты из книги Doctor Zhivago

Не выпускайте моей руки, а то заблудитесь.

Юрий Андреевич бросил поводья, подался вперед с седла, обнял коня за шею, зарыл лицо в его гриве. Приняв эту нежность за обращение ко всей его силе, конь пошел вскачь. На плавном полете галопа, в промежутке между редкими, еле заметными прикосновениями коня к земле, которая все время отрывалась от его копыт и отлетала назад, Юрий Андреевич, кроме ударов сердца, бушевавшего от радости, слышал еще какието крики, которые, как он думал, мерещились ему.

Темно-пунцовое солнце еще круглилось над синей линией сугробов. Снег жадно всасывал ананасную сладость, которую оно его заливало.

«Прощай, Лара, до свидания на том свете, прощай краса моя, прощай радость моя, бездонная, неисчерпаемая, вечная. Больше я тебя никогда не увижу, никогда, никогда в жизни, больше никогда не увижу тебя».

Рады коснуться и ад, и распад, и разложение, и смерть, и, однако, вместе с ними рада коснуться и весна, и Магдалина, и жизнь. И - надо проснуться. Надо проснуться и встать. Надо воскреснуть.

Она не узнавала мужа и, словно никого не было в комнате, тихим голосом запела начало какой-то грустной песенки,которая так ее разжалобила, что она расплакалась, и всхлипывая по-детски, стала проситься куда-то домой.

Мысли, к которым он привык за последние годы, охватили его с тревожной силой. Ему представилось, что их рано или поздно надо додумать до конца, и лучше это сделать сегодня.

... поясняя истину светом повседневности

Он избавлялся от упреков самому себе, недовольство собою, чувство собственного ничтожества на время оставляло его.

Я родилась на свет, чтобы упрощать жизнь и искать правильного выхода, а она - чтобы осложнять ее и сбивать с дороги.

В том-то и дело, Лариса Федоровна, что всему есть мера. За это время пора было прийти к чему-нибудь. А выяснилось, что для вдохновителей революции суматоха перемен и перестановок единственная родная стихия, что их хлебом не корми, а подай им что-нибудь в масштабе земного шара. Построения миров, переходные периоды - это их самоцель. Ничему другому они не учились, ничего не умеют.

Шура Шлезингер знала математику, индийское тайноведение, адреса крупнейших профессоров Московской консерватории, кто с кем живет, и, бог ты мой, чего она только не знала. Поэтому ее приглашали судьей и распорядительницей во всех серьезных случаях жизни.

Гордон и Дудоров не знали, что даже упреки, которыми они осыпали Живаго, внушались им не чувством преданности другу и желанием повлиять на него, а только неумением свободно думать и управлять по своей воле разговором. Разогнавшаяся телега беседы несла их, куда они совсем не желали. Они не могли повернуть её и в конце концов должны были налететь на что-нибудь и обо что-нибудь удариться.

Еще более, чем общность душ, их объединяла пропасть, отделявшая их от остального мира. Им обои было одинаково не мило все фатально типическое в современном человеке, его заученная восторженность, криклива приподнятость и та смертная бескрылость, которую так старательно распространяют неисчислимые работники наук и искусств для того, чтобы гениальность порождала оставаться большою редкостью.

И вдруг он понял, что он не грезит и это полнейшая правда, что он раздет, и умыт, и лежит в чистой рубашке не на диване, а на свеже постланной постели, и что, мешая свои волосы с его волосами и его слезы со своими, с ним вместе плачет, и сидит около кровати и нагибается к нему Лара. И он потерял сознание от счастья.

"Угорелое метание - участь всех, это в духе времени" (с) Ю.Живаго

Их разговоры вполголоса, даже самые пустые, были полны значения, как Платоновы диалоги.

Тридцать, говорят, вёрст дороги прорубили. С мостами, бестии. Говори после этого, - бабы.

- Ах, Юрочка, можно ли так? Я с тобою всерьёз, а ты с комплиментами, как в гостиной.