Цитаты из книги Рассказы

По словам стряпчего Трейла, полковник остался в беседке один, это подтвердил и мистер Флойд, который, стоя на своем насесте, отметил, что в беседку больше никто не входил. Спустя десять минут мисс Дрюс снова вышла в сад и, еще не дойдя до беседки, увидела на полу тело отца: на полковнике был белый полотняный френч, заметный издали. Девушка вскрикнула, сбежались все остальные и обнаружили, что полковник лежит мертвый возле опрокинутого плетеного кресла. Доктор Валантэн, который еще не успел отойти далеко, установил, что удар нанесен каким-то острым орудием вроде стилета, вонзившимся под лопатку и проткнувшим сердце. В поисках такого орудия полиция обшарила всю окрестность, но ничего не обнаружила.

В комнату быстро вошел лакей и вдруг остановился, словно окаменев. Сделал он это совершенно бесшумно, но вялые и благодушные джентльмены привыкли к тому, что невидимая машина, обслуживавшая их и поддерживавшая их существование, работает безукоризненно, и неожиданно остановившийся лакей испугал их, словно фальшивая нота в оркестре. Они чувствовали то же, что почувствовали бы мы с вами, если бы неодушевленный мир проявил непослушание если бы, например, стул вдруг бросился убегать от нашей руки.

Несколько секунд лакей простоял неподвижно, и каждого из присутствующих постепенно охватывала странная неловкость, типичная для нашего времени, когда повсюду твердят о гуманности, а пропасть между богатыми и бедными стала еще глубже.

Настоящий родовитый аристократ, наверное, принялся бы швырять в лакея чем попало, начав с пустых бутылок и, весьма вероятно, кончив деньгами. Настоящий демократ спросил бы его чисто товарищеским тоном, какого черта он стоит тут как истукан. Но эти новейшие плутократы не могли переносить возле себя неимущего — ни как раба, ни как товарища.

На одном конце тропинки стояла статуя безголовой нимфы, на другом - две классические урны; мрамор был изъеден непогодой и испещрен зелеными и серыми пятнами. Сотня признаков - мелких, но красноречивых - говорила о том, что Фишер забрел в дальний, заброшенный уголок парка. Посреди озера виднелся остров, а на острове - павильон, задуманный, видимо, в стиле античного храма, хотя дорические колонны соединяла глухая стена. Нужно сказать, что остров только казался островом, от берега к нему шла перемычка из плоских камней, превращавшая его в полуостров. И разумеется, храм только казался храмом. Фишер прекрасно знал, что никакой бог не обитал никогда под его сенью. «Вот почему все эти классические украшения садов так унылы, - подумал он. - Унылее Стоунхенджа и пирамид. Мы не верим в египетских богов, египтяне же верили, и я думаю, даже друиды верили в друидизм. Но дворянин восемнадцатого столетия, построивший эти храмы, верил в Венеру или Меркурия не больше нашего. Отражение в озере этих бледных колонн поистине только тень тени. В век разума сады заселяли каменными нимфами, но за всю историю не было людей, которые так мало надеялись бы встретить живую нимфу в лесу».

At one end of the path was a classical statue of some nameless nymph, and at the other end it was flanked by two classical urns; but the marble was weather-stained and streaked with green and gray. A hundred other signs, smaller but more significant, told him that he had come on some outlying corner of the grounds neglected and seldom visited. In the middle of the lake was what appeared to be an island, and on the island what appeared to be meant for a classical temple, not open like a temple of the winds, but with a blank wall between its Doric pillars. We may say it only seemed like an island, because a second glance revealed a low causeway of flat stones running up to it from the shore and turning it into a peninsula. And certainly it only seemed like a temple, for nobody knew better than Horne Fisher that no god had ever dwelt in that shrine. "That's what makes all this classical landscape gardening so desolate," he said to himself. "More desolate than Stonehenge or the Pyramids. We don't believe in Egyptian mythology, but the Egyptians did; and I suppose even the Druids believed in Druidism. But the eighteenth-century gentleman who built these temples didn't believe in Venus or Mercury any more than we do; that's why the reflection of those pale pillars in the lake is truly only the shadow of a shade. They were men of the age of Reason; they, who filled their gardens with these stone nymphs, had less hope than any men in all history of really meeting a nymph in the forest."

Г. К. Честертон «Белая ворона (The temple of silence)» Перевод К.Жихаревой. (Из сборника «Человек, который знал слишком много»)

Фишер продолжал так же медленно: - Как ни трудно в это поверить, я еще не потерял совести и меня терзают сомнения. Например, мы оба хотим провалить Вернера, но как? Я слышал о нем пропасть сплетен, но можно ли пользоваться сплетнями? Я хочу вести себя честно и с вами и с ним. Если хоть часть слухов верна, перед ним надо закрыть дверь парламента, как закрыли бы дверь любого клуба. Но если они неверны, я не хочу ему вредить. Тут боевой огонек вспыхнул в глазах Грайса, и он заговорил пылко, если не сказать - гневно. Он-то не сомневался, что все рассказы верны, и подкрепил их собственными. Вернер не только жесток, но и подл, он разбойник и кровопийца, он дерет с крестьян три шкуры, и всякий порядочный человек вправе от него отвернуться. Он выжил старика Уилкинса с земли подло, как карманный вор; он довел до богадельни тетку Биддл; а когда он вел тяжбу с Длинным Адамом, браконьером, судьи краснели за него. - Так что, если вы встанете под старое знамя, - бодро закончил Грайс, - и свалите такого мерзавца, вы об этом не пожалеете! - Но раз все это правда, - сказал Фишер, - вы расскажете ее? - То есть как это? Сказать правду? - удивился Грайс. - Сказали же вы мне, - ответил Фишер. - Расклейте по городу плакаты про старика Уилкинса. Заполните газеты гнусной историей с тетушкой Биддл. Изобличите Вернера публично, призовите его к ответу, расскажите про браконьера, которого он преследовал. А кроме того, разузнайте, как он добыл деньги, чтобы купить землю, и открыто скажите об этом. Тогда я стану под старое знамя и спущу свой маленький вымпел. Агент смотрел на него кисловато, хотя и дружелюбно. - Ну, знаете!.. - протянул он. - Такие вещи приходится делать по правилам, как положено, а то никто ничего не поймет. У меня очень большой опыт, и я боюсь, что ваш способ не годится. Люди понимают, когда мы обличаем помещиков вообще; но личные выпады делать непорядочно. Это - удар ниже пояса. - У старого Уилкинса, наверное, пояса нет и в помине, - сказал Фишер. - Вернер может бить его куда попало, никто и слова не скажет. Очевидно, главное - иметь пояс. А пояса бывают только у важных персон. Может быть, - задумчиво прибавил он, - так и надо толковать старинное выражение «препоясанный граф», смысл которого всегда ускользал от меня. - Я хочу сказать, что нельзя переходить на личности, - хмуро сказал Грайс. - А тетушка Биддл и Адам-браконьер не личности, - сказал Фишер. - Что ж, видимо, не приходится спрашивать, каким образом Вернер сколотил деньги и стал... личностью. Грайс по-прежнему смотрел на него из-под нависших бровей, но странный огонек в его глазах стал светлее. Наконец он заговорил другим, более спокойным тоном: - Послушайте, а вы мне нравитесь. Я думаю, вы действительно человек честный и стоите за народ. Может быть, вы гораздо честнее, чем сами думаете. Тут нельзя действовать напролом, так что лучше не вставайте под наше знамя, играйте на свой страх и риск. Но я уважаю вас и вашу смелость и окажу вам на прощанье хорошую услугу. Я не хочу, чтобы вы ломились в открытую дверь. Вы спрашиваете, каким образом новый помещик добыл деньги и как разорился старый? Отлично. Я скажу вам кое-что ценное. Очень немногие об этом знают.

Fisher went on in the same level tones: "You'd hardly believe it, but I keep a conscience concealed about me; and I am in doubt about several things. For instance, we both want to turn Verner out of Parliament, but what weapon are we to use? I've heard a lot of gossip against him, but is it right to act on mere gossip? Just as I want to be fair to you, so I want to be fair to him. If some of the things I've heard are true he ought to be turned out of Parliament and every other club in London. But I don't want to turn him out of Parliament if they aren't true." At this point the light of battle sprang into Mr. Gryce's eyes and he became voluble, not to say violent. He, at any rate, had no doubt that the stories were true; he could testify, to his own knowledge, that they were true. Verner was not only a hard landlord, but a mean landlord, a robber as well as a rackrenter; any gentleman would be justified in hounding him out. He had cheated old Wilkins out of his freehold by a trick fit for a pickpocket; he had driven old Mother Biddle to the workhouse; he had stretched the law against Long Adam, the poacher, till all the magistrates were ashamed of him. "So if you'll serve under the old banner," concluded Mr. Gryce, more genially, "and turn out a swindling tyrant like that, I'm sure you'll never regret it." "And if that is the truth," said Horne Fisher, "are you going to tell it?" "What do you mean? Tell the truth?" demanded Gryce. "I mean you are going to tell the truth as you have just told it," replied Fisher. "You are going to placard this town with the wickedness done to old Wilkins. You are going to fill the newspapers with the infamous story of Mrs. Biddle. You are going to denounce Verner from a public platform, naming him for what he did and naming the poacher he did it to. And you're going to find out by what trade this man made the money with which he bought the estate; and when you know the truth, as I said before, of course you are going to tell it. Upon those terms I come under the old flag, as you call it, and haul down my little pennon." The agent was eying him with a curious expression, surly but not entirely unsympathetic. "Well," he said, slowly, "you have to do these things in a regular way, you know, or people don't understand. I've had a lot of experience, and I'm afraid what you say wouldn't do. People understand slanging squires in a general way, but those personalities aren't considered fair play. Looks like hitting below the belt." "Old Wilkins hasn't got a belt, I suppose," replied Horne Fisher. "Verner can hit him anyhow, and nobody must say a word. It's evidently very important to have a belt. But apparently you have to be rather high up in society to have one. Possibly," he added, thoughtfully – "possibly the explanation of the phrase 'a belted earl,' the meaning of which has always escaped me." "I mean those personalities won't do," returned Gryce, frowning at the table. "And Mother Biddle and Long Adam, the poacher, are not personalities," said Fisher, "and suppose we mustn't ask how Verner made all the money that enabled him to become – a personality." Gryce was still looking at him under lowering brows, but the singular light in his eyes had brightened. At last he said, in another and much quieter voice: "Look here, sir. I like you, if you don't mind my saying so. I think you are really on the side of the people and I'm sure you're a brave man. A lot braver than you know, perhaps. We daren't touch what you propose with a barge pole; and so far from wanting you in the old party, we'd rather you ran your own risk by yourself. But because I like you and respect your pluck, I'll do you a good turn before we part. I don't want you to waste time barking up the wrong tree. You talk about how the new squire got the money to buy, and the ruin of the old squire, and all the rest of it. Well, I'll give you a hint about that, a hint about something precious few people know."

Г. К. Честертон «Белая ворона (The temple of silence)» Перевод К.Жихаревой. (Из сборника «Человек, который знал слишком много»)

О Хорне Фишере: Надо сказать, восхищаться было чем. Трехсторонний спор разгорался - и не только родным, но и чужим открывались неведомые дотоле достоинства младшего Фишера. У фамильного очага просто вырвалось на волю то, о чем он долго размышлял, он давно лелеял мысль выставить новое крестьянство против новой плутократии. Всегда - и в те дни, и позже - он изучал не только нужную тему, но и все, что попадалось под руку. Обращения его к толпе блистали красноречием, ответы на каверзные вопросы блистали юмором. Природа с избытком наделила его этими двумя насущными для политика талантами. Разумеется, он знал о деревне гораздо больше, чем кандидат реформистов Хьюз или кандидат конституционалистов сэр Фрэнсис Вернер. Он изучал ее так пылко и основательно, как им и не снилось. Вскоре он стал глашатаем народных чаяний, никогда еще не выходивших в мир газет и речей. Он умел увидеть проблему с неожиданной точки зрения, он приводил доказательства и доводы, привычные не в устах джентльмена, а за кружкой пива в захолустном кабаке; воскрешал полузабытые надежды; мановением руки или словом переносил людей в далекие века, когда деды их были свободными. Такого еще не видали, и страсти накалялись. Людей просвещенных его мысли поражали новизной и фантастичностью. Люди невежественные узнавали то, что давно думали сами, но никогда не надеялись услышать. Все увидели вещи в новом свете и никак не могли понять, закат это или заря нового дня.

Nor was the admiration undeserved. As the new three-cornered contest developed it became apparent to others besides his devoted kinsman that there was more in Horne Fisher than had ever met the eye. It was clear that his outbreak by the family fireside had been but the culmination of a long course of brooding and studying on the question. The talent he retained through life for studying his subject, and even somebody else's subject, had long been concentrated on this idea of championing a new peasantry against a new plutocracy. He spoke to a crowd with eloquence and replied to an individual with humor, two political arts that seemed to come to him naturally. He certainly knew much more about rural problems than either Hughes, the Reform candidate, or Verner, the Constitutional candidate. And he probed those problems with a human curiosity, and went below the surface in a way that neither of them dreamed of doing. He soon became the voice of popular feelings that are never found in the popular press. New angles of criticism, arguments that had never before been uttered by an educated voice, tests and comparisons that had been made only in dialect by men drinking in the little local public houses, crafts half forgotten that had come down by sign of hand and tongue from remote ages when their fathers were free – all this created a curious and double excitement. It startled the well informed by being a new and fantastic idea they had never encountered. It startled the ignorant by being an old and familiar idea they never thought to have seen revived. Men saw things in a new light, and knew not even whether it was the sunset or the dawn.

Г. К. Честертон «Белая ворона (The temple of silence)» Перевод К.Жихаревой. (Из сборника «Человек, который знал слишком много»)

- И это еще не все, - продолжал Хорн, внезапно обретший дар слова. - Если мы хотим, чтобы деревня голосовала за нас, почему мы не выдвинем кого-нибудь хоть немного знакомого с деревней? Горожанам мы вечно долбим о репе и свинарниках. А с крестьянами почему-то говорим исключительно о городском благоустройстве. Почему не раздать землю арендаторам? Зачем припутывать сюда совет графства? - Три акра и корову! - выкрикнул Гарри (точнее, издал то самое, что называют в парламентских отчетах ироническим возгласом). - Да, - упрямо ответил его брат. - Ты думаешь, земледельцы и батраки не предпочтут три акра земли и корову трем акрам бумаги с советом в придачу?

"And there's more, besides," went on Horne Fisher, who seemed to have suddenly found his tongue. "If we want country people to vote for us, why don't we get somebody with some notion about the country? We don't talk to people in Threadneedle Street about nothing but turnips and pigsties. Why do we talk to people in Somerset about nothing but slums and socialism? Why don't we give the squire's land to the squire's tenants, instead of dragging in the county council?" "Three acres and a cow," cried Harry, emitting what the Parliamentary reports call an ironical cheer. "Yes," replied his brother, stubbornly. "Don't you think agricultural laborers would rather have three acres and a cow than three acres of printed forms and a committee?"

Г. К. Честертон «Белая ворона (The temple of silence)» Перевод К.Жихаревой. (Из сборника «Человек, который знал слишком много»)