Встречи с Лениным

"Кто имеет право писать свои воспоминания? Всякий. ... - для этого достаточно быть человеком, иметь что-нибудь для рассказа и не только хотеть, но сколько-нибудь уметь рассказывать." Герцен

Как понятно из названия книги, биографию Ленина мы не узнаем, основывается она лишь на воспоминаниях о нем Николая Вольского (Валентинова). Валентинов, будучи социал-демократом, революционером и философом, одно время жил в Женеве, где достаточно близко общался с Лениным. Так что эта книга охватывает лишь маленький временной период, но и его достаточно, чтобы получить некое представление, как о характере В.И., так и о представлениях и воззрениях самого Валентинова. На самом деле, она, возможно, и была написана, чтобы автор высказал свою "философию".

Получился ли у автора "живой" Ленин? На мой взгляд, да. Каким он представился мне, исходя из прочитанного? Интриганом; не слишком доверчивым; не очень хорошим философом, читавшим Гегеля, но выкидывавшим из него "боженьку, абсолют, чистую идею"; воодушевленным идейным человеком (когда по тексту Ленин впадает в раж, это очень живо передается словами, темпом и ритмом), убежденным в светлое будущее, которое настанет, если страна будет жить по его принципам; человеком, который не терпит возражений, отвергает всякую "свободу критики" ("кто вошел в партию, должен следовать за ее идеями, их разделять, а не колебать"), не пытается разобраться в том, чего не признает, и предлагает бороться с любым инакомыслием "бубновым тузом"; трусом, призывавшим сражаться на баррикадах, но избегавшим любую опасность; марксистом, придерживающимся мнения, что это учение не подлежит ревизии и неизменно (Валентинов в связи с этим задается вопросом: а как же диалектика?).

Кроме того, автор достаточно последовательно описывает свой отход от большевизма (а ведь сначала он действительно был будто бы очарован Лениным, чувствовал к нему симпатию и желание идти "за ним и вместе с ним"). Его критика обоснована и убедительна (особенно в той части, где обсуждается процесс познания и его достоверность, связь объекта и субъекта познания, мир материальных вещей). Хотя мне и кажется странным, что когда автор высказывал Ленину свои безразмерные мнения (ближе к концу их "отношений"), В.И. просто стоял спокойно и выслушивал их. Стоит также отметить, что Валентинов был критичен и к себе, в самом начале он пишет, что его аргументация, возможно, изображает его в несерьезном виде, но пишет он так, как было.

Понятно, что верить всему написанному, пожалуй, не стоит, но какое-то понимание происходившего, благодаря этой книге, получить можно. Поэтому ее бы я советовала к прочтению. Даже тем, кто, как и я, почти ничего не знал о "вожде революции": она помогла мне получить общее представление не только о Ленине, но и о Плеханове, Мартове и пр. видных представителях того времени.

Ничто в марксизме не подлежит ревизии. На ревизию один ответ: в морду! [Ленин намекает] (Заранее извиняюсь за то, что размер некоторых цитат, коих нужно будет привести во множестве, несовместим со здравым смыслом) Не то чтобы я хорошо разбирался в людях, но бывает так, что выстроишь, на сколь угодно косвенных основаниях, ожидания относительно человека, а они в итоге находят себе подтверждение. Когда я, к примеру, начинал читать ЖЗЛовскую биографию Авраама Линкольна за авторством Д. Олейникова, то был заранее уверен, что мистер Линкольн — человек потрясающий, и вот чем больше я читаю эту биографию, тем большим уважением к фигуре 16-го президента США проникаюсь. С Лениным — ситуация иная, но лишь отчасти. С одной стороны - все мои предчувствия о нём оправдались: он действительно фанатик, чрезвычайно опасный идиот и полное ничтожество в моральном плане, - но с другой — кое-чем он меня удивил. Быть может зря, но я был удивлён тем, что Ленин, кроме прочего, оказался эталоном совкового мышления в самом махровом смысле (читай потрясающую эпопею «Как Ленин Гегеля читал»). Вот если Шариков — это совковый плебс, то Ленин — это патриций, парнасец, абсолютная элита совка. Хотелось бы привести цитату, но сейчас я спешу разобраться с главным. Итак, раскол партии. Сторонники меньшинства обвиняют Ленина в нескольких вещах: 1. Ленин хочет быть в партии самодержцем (интересны тут две вещи: a) Ленин сам считал, что только он достоин получить «дирижёрскую палочку». б) Несмотря на то, что как с точки зрения теории, так и соратников по партии соц. революцию в России можно подготавливать, но случится она там нескоро, Ленин выражал фанатичную уверенность в том, что он увидит её при своей жизни, что недвусмысленно вызывает в памяти ситуацию с другим деятелем. Иоахим Фест в своей книге «Гитлер. Биография. Путь наверх» выражает удивление тем фактом, что после провала путча 1923 года, Гитлер, этот аутсайдер, вопреки мнению о безумии его желаний, столь же непоколебимо был уверен в своём будущем возвышении.). 2. Обвиняют его в якобинстве. И вот здесь несколько крайне важных цитат: Что говорит Сам?

Буржуазная мягкотелость меньшинства, полное несоответствие его психологии той, которой требует революционный марксизм, - лучше всего определяется их криками по адресу "заговорщичества", "бланкизма", "якобинизма". Чем меня хочет опозорить Троцкий? Тем, что называет якобинцем-Робеспьером. Чем нас пугает Аксельрод? Тем, что наше движение может попасть под влияние "якобинского клуба". Что о якобинцах на собрании меньшевиков недавно говорил Мартов? Что между социал-демократизмом и якобинством не может быть ничего общего. Я уже не говорю о Засулич и Потресове, их взгляды на якобинизм давно знаю. Они смотрят на якобинизм глазами либералов. Бегство от якобинизма обще всем Акимовым, жоресистам, жирондистам, оппортунистам, ревизионистам в современной социалдемократии. Только у одних оно выпирает наружу, у других - замаскировано. <...> Те, кто как Бернштейн и Ко, считают демократические принципы абсолютной ценностью, - якобинцами, разумеется, быть не могут. Отрицание якобинских мер борьбы самым прямым логическим путем приводит к отрицанию диктатуры пролетариата, т. е. того насилия, которое необходимо, обязательно, без которого нельзя обойтись, чтобы сломать, уничтожить врагов пролетариата и обеспечить победу социалистической революции. Без якобинской чистки нельзя произвести хорошую буржуазную революцию, а тем более социалистическую. Она требует диктатуры, а диктатура пролетариата у лиц, ее осуществляющих, требует присутствия психологии якобинства. Тут всё связано. Без якобинского насилия диктатура пролетариата - выхолощенное от всякого содержания слово. Когда нынешние жирондисты из меньшинства, с глубокомыслием Акимова, бросают свои словечки против якобинства, они фактически тихой сапой подкапываются под идею диктатуры пролетариата, т. е. под самый основной пункт ортодоксального революционного марксизма.

-Революционный социал-демократ - нужно это раз навсегда усвоить - должен быть и не может не быть якобинцем (Ленинское определение якобинизма ничем не отличается от существовавшего в партии "русских якобинцев бланкистов", с которой в 1891 г. в Самаре молодого Ленина знакомила Ясенева. Зайчневский проповедывал, что нужно "в подходящий момент захватить власть, посадить всюду своих комиссаров, издать ряд декретов, которые бы в корне изменили существующий порядок", а чтобы "суметь захватить власть, мы должны иметь строго централизованную организацию". Это всё мысли "Молодой России". Ясенева рассказывала, что Зайчневский - вместе с тем требовал "беспрекословного" исполнения партийных постановлений и предписаний. Он пресекал даже "отдаленные намеки" уклониться от этих предписаний, "моментально призывал к порядку своей любимой поговоркой: "иди кума в воду и не булькай". Пролетарская дисциплина в понимании Ленина тоже не мирилась с попыткой "булькать". Было бы неестественно, чтобы при обдумывании "Шага вперед - два шага назад", когда у Ленина выплыло якобинство - он не вспомнил разговоров с Ясеневой. И он их вспомнил. Письмо к Ясеневой тому доказательство. Взгляды Ткачева несущественно отличались от Зайчневского и его партии "якобинцев-бланкистов", у него те же идеи захвата власти, диктатуры, "организации иерархии, дисциплины, подчиненности". Становится понятным, что (об этом в одной из следующих глав) Ленин считал "неправильным отношение Плеханова к Ткачеву". Он был, - сказал он мне, - в свое время большим революционером, настоящим якобинцем.).

Who is m-r Зайчневский и как сие связано с Лениным?

Зайчневский - глава "русских якобинцев-бланкистов", умер в 1896 г., на смертном одре, в бреду споря с Лавровым и доказывая, что "недалеко время, когда человечество шагнет в царство социализма". С его смертью, писал в 1925 г. Мицкевич, один из виднейших последователей Зайчневского - "русское якобинство умерло, чтобы воскреснуть в новом виде в русском марксизме - революционном крыле русской социал-демократии - в большевизме". Не только Ясенева, но "все из участников кружка Зайчневского" - тот же Мицкевич, А. Романова, Л. Романова, Арцыбашев, Орлов и другие - потом прислонились к Ленину, стали большевиками. "Очевидно, якобинство предрасполагало к большевизму", очевидно и другое - большевизм предрасполагал к якобинству. Вспоминая отправной политический документ русского якобинства прокламацию "Молодой России", но упуская из виду, что она навеяна "топором" Чернышевского, Мицкевич указывал, что это "замечательное" произведение содержит много лозунгов, претворенных октябрьской революцией.

В прокламации он (Зайчневский — J-T-A-I) прямо опирается на него (Чернышевского - - J-T-A-I), т. е. на письмо, которое, за подписью "Русский Человек", Чернышевский поместил в No от 1 марта 1860 г. в лондонском "Колоколе" Герцена. "Наше положение, - писал Герцену "Русский Человек" - невыносимо и только топор может нас избавить и ничто, кроме топора, не поможет. Перемените тон и пусть ваш "Колокол" благовестит не к молебну, а звонит набат. К топору зовите Русь!". Прокламация Зайчневского, следуя этому призыву, именно к топору и зовет. Это одна из самых кровавых российских прокламаций. "Мы будем последовательнее великих террористов 1792 г. Мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка придется пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 1790-х годах... С полной верою в себя, в свои силы, в сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой вышло на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: к топору! И тогда бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам. Помни, что кто тогда будет не с нами, тот будет против; кто против - наш враг, а врагов следует истреблять всеми способами. Да здравствует социальная и демократическая республика русская!".

"В разговорах со мною, - писала она, - Владимир Ильич часто останавливался на вопросе о захвате власти - одном из пунктов нашей якобинской программы. Он не оспаривал ни возможности, ни желательности захвата власти, только никак не мог понять на какой такой "народ" мы думаем опереться. Я теперь еще больше, чем раньше, прихожу к заключению, что у него уже тогда являлась мысль о диктатуре пролетариата". Можно найти ряд подтверждений, что мысль о захвате власти и диктатуре, тогда, действительно бродила, формировалась, в голове Ленина, несмотря на то, что этому шла наперекор критика идеи захвата власти в работе Плеханова "Наши Разногласия", с усвоения которой в 1889 г. Ленин начал свое марксистское воспитание. Разговоры с Ясеневой о "Молодой России", Зайчневском, партии якобинцев-бланкистов - несомненно осели в памяти Ленина. На это указывает следующий факт. Осенью 1904 г., после двенадцати лет полного забвения Ясеневой, отсутствия между ними какой-либо переписки, Ленин вдруг вспоминает о ней, пишет ей из Женевы в Саратов письмо, "чрезвычайно радуется", узнав что она "жива" и "очень хотел возобновить дружбу" с нею. Что случилось, что толкнуло его вспомнить о ней? На это легко ответить: написав "Шаг вперед - два назад", Ленин в это время пришел к твердому убеждению, что ортодоксальный марксист-социал-демократ непременно должен быть якобинцем, что якобинство требует диктатуры, что "без якобинской чистки нельзя произвести революцию" и "без якобинского насилия диктатура пролетариата выхолощенное от всякого содержания слово". Но ведь это всё близко к тому, что следуя призыву Чернышевского, к топору приглашала "Молодая Россия", весьма близко к тому, что развивала программа "якобинцев-бланкистов", излагавшаяся Ясеневой. Как тут ее не вспомнить! Тем более, что Ленин узнал, что Ясенева примкнула к большевистскому течению и "занимает солидарную с нами позицию" (письмо к Ясеневой опубликовано в полном собрании сочинений Ленина).

Гнев Ольшевского я мог себе объяснить: он был народник и вполне понятно не терпел какого-либо умаления Чернышевского, пророка народнического мировоззрения. Но разве не странно, что через пять лет почти аналогичное происшествие: но на этот раз уже не народник, а ортодоксальный марксист Ленин свирепо накидывается на меня в защиту Чернышевского и объявляет недопустимым говорить о нем недостаточно почтительными словами. "Он меня всего глубоко перепахал". Большая новость для тех, кто, как я, до сих пор думал, что это Маркс перепахал Ленина!

И немного иронии:

Мицкевич совершенно прав: октябрьская революция 1917 г. провела в жизни много лозунгов "Молодой России" 1862 г.; в течение десяти слишком лет практически осуществлялись даже такие лозунги, как уничтожение брака и семьи. И вот что достойно внимания. В архивах Слепцова было найдено письмо, написанное в 1889 г. Зайчневским какому-то неизвестному Андрею Михайловичу. На вопрос последнего - что знали и читали составители "Молодой России", Зайчневский ответил: "Марксятину мы тогда еще не читали". Замечание весьма интересное. Из него явствует, что руководимая Лениным октябрьская революция могла быть "сделанной" без всякой "марксятины", а только исходя из поучений перепахавшего Ленина Чернышевского.

Как вы наверняка заметили, мой «отзыв» практически полностью состоит из одних цитат. Извиняюсь, но иначе никак. Книга эта, как исторический документ, практически бесценна, потому что (на моей памяти) это исключительный случай, когда человек левых взглядов берётся отрефлексировать свой опыт (приближения к Ленину-отдаления от него, опыт своего революционного прошлого), оставляя по пути зарисовки характеров, обстоятельства и т.д., которые без этого были бы скрыты (к примеру, почему студенты пошли в марксизм, чего ждали от него, на что надеялись, как его воспринимали). Всё это провоцирует на обильное цитирование. Например забавное совпадение. Читал я статью о том, как в Союзе при Сталине обесценивались научные звания, ибо могли быть выданы кому угодно (лояльному) — в статье приводились примеры, и вот, читая книгу, натолкнулся в тот же день на место, где автор рассказывает о знакомых, с которыми при Сталине произошло вот то самое (если вспомню, как пользоваться катом, оставлю эту историю под ним — советую ознакомиться, чтобы узнать восхитительную историю, как дама, державшая общественную столовую, и не имевшая никакой тяги к науке, при нашемблагодетелеотценации стала «выдающимся биологом»). И вот здесь мне хотелось бы процитировать место об одном партийном оппоненте Ленина, который показался мне благородной душой, а так как Ленина у нас, к сожалению, пока ещё помнят, а этот человек прозябает в забвении, я его таким своеобразным способом увековечу.

Со многими своими противниками, с их мыслями и оттенками мысли, Ленин разделывался своеобразным способом. Он с размаху лепил на них позорную печать в виде имен Акимова и Мартынова, двух старых партийных работников, представлявших в глазах Ленина "политический кретинизм, теоретическую отсталость, организационный хвостизм". О Мартынове скажу позднее, пока несколько слов об Акимове. Это партийная кличка В. П. Махновца. Акимов отрицал всю ленинскую концепцию партии и организацию профессиональных революционеров. Он считал, что она вся проникнута вредным, антидемократическим, деспотическим духом. Он - первый на это указал. Он утверждал, что, занимаясь почти исключительно политической агитацией, партия игнорирует вопросы культурного воспитания рабочих и многие, пусть мелкие, но важные экономические нужды народной массы. Вместо того, чтобы держать речи рабочим о свержении самодержавия, Махновец иной раз готов был превратиться в школьного учителя, когда видел, что в его кружке рабочие плохо читают и безграмотно пишут. Желая быть ближе к рабочим, знать их быт и условия труда, Махновец простым рабочим проработал несколько месяцев на шахтах в Бельгии. Позднее, участвуя в России в рабочей кооперации, чтобы лучше вести ее дела, в частности, лучше организовать заготовку и продажу мяса, он для учебы поступил на некоторое время маленьким приказчиком на службу к одному частному мясоторговцу. На съезде партии только он голосовал против принятия программы, выработанной Плехановым и редакцией "Искры". В ней для него была особенно неприемлема идея, что для торжества социалистической революции необходима диктатура пролетариата, т. е. по объяснению Плеханова - "подавление всех общественных движений, прямо или косвенно угрожающих интересам пролетариата". В то время мы все - и большевики и меньшевики - без малейшей критики, как нечто неоспоримое, как категорический императив, принимали эту идею. Акимов в среде русских социал-демократов был один из первых, восставших против нее. На том же партийном съезде Акимов в одной из своих речей заметил, что партия все время заслоняет собою рабочий класс. В партии, в том виде, в каком ее воспитывает "Искра", сказал он, никогда не произносится пролетариат в "именительном падеже", а всегда только в "родительном", т. е. в виде "дополнения к партии". Делегаты съезда держались за бока от смеха, слушая эту "акимовскую глупость". А странная формула Акимова была далеко не так уж глупа. С Акимовым мне пришлось встретиться впервые в 1905 и потом видеться с ним в 1919-1920 г.г. после октябрьской революции. Он служил тогда в Звенигороде, недалеко от Москвы, и иногда приезжал ко мне. Узнав его поближе, я не мог не оценить и его обширных знаний и большую скромность. Конечно, у него было много чудачества, но это был кристальной честности человек, до мозга костей демократ, неутомимый общественный работник, без всякой позы, громких слов, проникнутый мыслью, что вся жизнь его до самого последнего дыханья должна служить общественному благу. На смертном одре (в 1921 г.) он просил свою сестру записывать, что он чувствует, о чем он думает, от чего страдает, умирая. Он считал, что, может быть, такие предсмертные записи принесут какую-то пользу медицине. И вот этого человека, своими демократическими взглядами опередившего на десятилетия многих партийных товарищей, - Ленин считал кретином, "полуидиотом". Плеханов писал, что "Акимов никому не страшен, им не испугаешь даже воробья на огороде". А именно Акимовым то и дело пугал Ленин. В 1903 и 1904 г.г., как только где-либо в ком-либо замечался уклон от его - Ленина - мыслей, он немедленно в качестве позорной печати вытаскивал имя Акимова: "здесь пахнет Акимовым", это "акимовщина", "дух Акимова", "ты победил, тов. Акимов", тут "реванш Акимова", "союз с Акимовым", "уступка Акимову", "ликование Акимова" и т. д. в том же духе. Подобными фразами изобилует "Шаг вперед - два шага назад" и их еще в большем количестве я наслушался от Ленина во время наших прогулок. Акимова я тогда совсем не знал, никогда не видел, но ленинское насмешливое запугивание и клеймение именем Акимова - мне совсем не нравилось.

Много чего можно вспомнить, о многом рассказать, но чтобы завершить на весёлой ноте (помню про кат), процитирую эпопею, «Хождение по мукам, или как Ленин Гегеля читал».

Ленин после чтения переписки Маркса и Энгельса о диалектике, убедил себя, что "нельзя вполне понять "Капитал" Маркса и в особенности его первые главы, не проштудировав и не поняв "Логики" Гегеля". По его убеждению этого никто (Плеханов, замечает он, не составляет исключения) не сделал - "следовательно, никто из марксистов не понял Маркса полвека спустя". Бедные марксисты, клянутся Марксом а на поверку оказывается, что никто из них его не понял. Ленин хочет быть первым марксистом, действительно понявшим Маркса, а для этого ему нужно во что бы то ни стало одолеть Гегеля. И он, действительно штудирует Гегеля и с великим почтением делает из "Логики" множество выписок. Некоторые из них (в переводе Ленина) замечательны. Например: "Воспроизводство человека есть их (двух индивидов разного пола) реализованное тождество, есть отрицательное единство рефлектирующего в себя из своего раздвоения рода". Или другая: "Становление в сущности, ее рефлектирующее движение, есть движение от ничто к ничто и тем самым к себе самому". Третья выписка тоже не плоха: "Камень не мыслит и потому его ограниченность не есть граница для него. Но и камень имеет свои границы, например, окисляемость, если есть способное к окислению основание". Такими выписками заполнен конспект Ленина и подобной абракадаброй с самым серьезным видом занимается в 1915-1916 г. тот самый "Владимир Ильич", который в 1908 г. при первой же неясной для него фразе, мысли Авенариуса или Маха кричал о "галиматье" и "бессвязном наборе слов". Понимал ли Ленин то, что с таким прилежанием выписывал из Гегеля? На стр. 104 своих тетрадей он пишет: "Я вообще стараюсь читать Гегеля материалистически, т. е. выкидываю большей частью боженьку, абсолют, чистую идею" и т. д. Выкинув всё это из Гегеля - многое ли и что от него останется? А допустив, что нечто останется - понятен ли Ленину этот остаток? Для ответа приведем отзывы и замечания, которые, читая Гегеля, он делал на страницах своей тетради: стр. 104 - "ахинея"; стр. 108 - "изложение сугубо темное"; стр. 113 - "почему для себя бытие едино - мне неясно. Гегель сугубо темен", на той же странице: "темна вода"; стр. 114 - "Это производит впечатление большой натянутости и пустоты"; стр. 116 - "переход из количества в качество (а ведь это один из главнейших пунктов! Н. В.) до того темен, что ничего не поймешь"; стр. 117 - "всё это непонятно", "сугубо темно"; стр. 124 - "переход бытия к сущности изложен сугубо темно"; стр. 133 "очень темно". Находя и на следующих страницах "тьму темного", Ленин вспоминает, что Пирсон назвал писания Гегеля - "галиматьей" и соглашается: "Он прав. Это учить нелепо. В известном частичном смысле это на 9/10 шелуха". Девять десятых - уже не частица, а почти всё. Но охота пуще неволи, нельзя ведь понять Маркса, не проштудировав Гегеля, и потому Ленин продолжает копаться в шелухе, сопровождая штудирование такими замечаниями: стр. 152 - "обще и туманно"; стр. 166 - "Гегель уверял, что знание есть знание Бога. Материалист отсылает Бога и защищающую его философскую сволочь в помойную яму"; стр. 169 - "ха-ха!"; стр. 170 - "неясность, недоговоренность, мистика"; стр. 171 - "эти части работы Гегеля должны быть названы: лучшее средство для получения головной боли"; стр. 178 - "чушь"; 180 - "ха-ха!"; стр. 196 - "мистика, мистика". Штудируя Гегеля, Ленин всё более и более приходит в раздражение: стр. 246 - "швах"; (слабо) стр. 247 - "архипошлый, идеалистический вздор"; стр. 248 - "nil, nil, nil"; стр. 250 - "пошло, мерзко, вонюче"; стр. 258 - "архидлинно, пусто, скучно"; стр. 274 - "слепота, однобокость"; стр. 292 - "болтовня", "попался идеалист"; стр. 294 - "ха-ха", еще раз "ха-ха"; стр. 299 - "вздор, ложь, клевета". Дойдя до места, где Гегель упрекает Эпикура в игнорировании конечной цели бытия, - мудрости творца, Ленин разражается руганью: "Бога жалко! Сволочь идеалистическая!". Если "Логика" Гегеля наполнена "темнотой", "шелухой", "вздором", "мистикой", "пошлостью", "чушью" - кстати именно такими выражениями хлестал Ленин Маха и Авенариуса! если отец диалектики Гегель, как в том на стр. 289 его обвиняет Ленин, "не сумел понять (а Ленин понял?) диалектического перехода от материи к движению, от материи к сознанию", не сумел показать переход количества в качество, - то на что тогда Гегель Ленину, чему он может у него учиться? Но известно, как насмешливо сказал Белинский - русские люди издавна, с 40-х годов 19 столетия, "лезут под колпак Егора Федоровича Гегеля". Герцен говорил, что человек, не прошедший чрез горн и закал "Феноменологии" Гегеля неполон и несовременен, ибо "Философия Гегеля - алгебра революции". Семью десятками позднее нечто вроде этого говорит о гегелевской "Логике" Ленин. "Нельзя понять "Капитал" Маркса, не проштудировав "Логику" Гегеля". Ленин немилосердно ругает Гегеля и в то же время льнет к нему, хотя временами кажется, что он это делает точно повинуясь какому-то приказу, толчку извне. Ряд выписок из Гегеля Ленин сопровождает восторженной похвалой: "замечательно", "очень хорошо", "тонко и глубоко", "верно", "очень глубоко и умно", "великолепно", "замечательно", "верно и глубоко", "очень умно", "очень верно" и так далее и в том же духе. Что замечательного и великолепного находит Ленин в некоторых цитатах из Гегеля - явной абракадабры - понять невозможно, но Ленин несомненно чему-то учился у того, кого элегантно называет "идеалистической сволочью".

Дальше...

Может быть, поэтому Лепешинский при всей его верности "Ильичу" не сделал большой карьеры после октябрьской революции. Его сажали на места, не требующие инициативы и большой ответственности. Он был малозаметным членом коллегии Комиссариата Народного Просвещения, потом членом Истпарта (истории партии), потом председателем МОПР - международного общества помощи жертвам революции. Какова его была судьба в последние годы и жив ли он - не знаю. Знаю только, что ему дали чин "доктора исторических наук". Иной оказалась карьера его супруги. Она лауреат Сталинской премии, профессор, "выдающийся биолог", действительный член Академии Медицинских наук СССР. Ее имя фигурирует рядом с знаменитым садоводом Мичуриным ("мичуринская биология") и "уничтожившим" учение Вейсмана, Менделя и Моргана академиком Лысенко, (доносчиком, погубившим многих больших ученых и в том числе ак. Вавилова). Не это удивительно, а то, что ее ставят почти рядом с таким знаменитым именем, как покойный академик Павлов! Вот докуда она возвысилась! Что же сделала она? За что такие почести? Еще недавно, в 1930 г., в II томе "Большая Советская Энциклопедия" называла Р. Вирхова, выдающимся ученым, патологом, антропологом. Она писала, что он заложил фундамент "грандиозного по своему значению создания целлюлярной клеточной патологии", дал "ряд замечательных исследований по сифилису, проказе, опухолям, о животных и растительных паразитах и т. д.", основал "знаменитый архив патологии, физиологии, клинической медицины". Ныне советская печать сообщает, что после опубликования в 1950 г. работ Лепешинской - всё учение Вирхова потрясено, уничтожено до тла. Оно "отнесено к идеалистическим установкам реакционных буржуазных ученых". По ее собственным словам, Лепешинская нанесла Вирхову "сокрушительный удар". "Советская наука, - недавно писала она, - непосредственно руководимая Сталиным, превзошла достижения науки за пределами нашей страны (см. Литературную Газету No 20 сент. 1951 г.). Будучи профаном в биологии, не могу иметь даже малейшее суждение о ценности открытий Лепешинской и ее "сокрушении" Вирхова... Но взлет Лепешинской на вершины науки меня повергнул в крайнее удивление. Я хорошо знал Ольгу Борисовну Лепешинскую в Женеве, где в течение многих месяцев мог ежедневно видеть ее, приходя завтракать в весьма умело ею организованную столовую. <...> В 1904 г. Ольге Борисовне - (не представляю ее себе иначе как только вооруженной большой {131} зубочисткой!), было 33 года - ее 80-летие праздновалось в Академии в сентябре 1951 г. Лет десять пред этим она была на фельдшерских курсах и этим ее медицинское образование ограничивалось. Повышенным уровнем общего развития она никак не могла похвалиться и никаких позывов к наукам, в частности, к биологии - тогда не обнаруживала. Она была из категорий женщин, называемых "бой-бабой", очень практичной, с большим апломбом изрекающей самые простецкие суждения по всем решительно вопросам. Ленин, узнав, что она хорошо зарабатывает в организованной ею столовой, заметил: "с нею (Ольгой Борисовной) Пантейчик не пропадет". До 1931 г., - а в то время, я лишь недавно попав заграницу, имел еще хорошие связи с Россией, ни от кого не слыхал, что Лепешинская ушла в науку. Очевидно, ее чудесное, загадочное, для меня непонятное превращение в признанного партией и советской наукой "выдающегося биолога", "сокрушившего" учение Вирхова, произошло за последние 19 лет в царствование Сталина. И даже не за 19, а за 15 лет, в книжке А. Эмме "Наука и религия о возникновении жизни на земле" (Москва, 1951 г. стр. 92) - указывается, что работы Лепешинской в СССР "в течение пятнадцати лет не признавались, замалчивались и опорочивались сторонниками вирховианства" (т. е. Вирхова) (Лепешинская в No 1 "Правды" за 1951 г. пояснила, что ее великие открытия сделаны благодаря "руководству тов. Сталина". "Выполняя предначертания Ленина и Сталина, советские ученые отстаивают в своей повседневной работе принципы большевистской партийности в науке. Этот принцип стал девизом не только для меня старого большевика (почему не старой большевички? Н. В.), но и для многих тысяч молодых научных работников, воспитанных партией Ленина-Сталина. Идеи Ленина- Сталина оплодотворили и вызвали расцвет многих отраслей наук... Диалектический метод, как учит товарищ Сталин (следующие строки Лепешинская списывает из "Краткого курса партии ВКП", Сталина - стр. 102, издание 1950 г., который их, в свою очередь, списал у Ленина), считает, что процесс развития следует понимать не как движение по кругу, не как повторение пройденного, а как движение поступательное, как движение по восходящей линии, как переход от старого качественного состояния к новому качественному, как развитие от простого к сложному, от низшего к высшему. Руководствуясь этими указаниями тов. Сталина, мы подошли к изучению происхождения сложных жизненных единиц-клеток из более простого живого вещества, из белковых тел способных к обмену веществ. Таким образом, экспериментально была опровергнута идеалистическая теория Вирхова (всякая клетка и все ее составные части могут происходить только от клетки путем делений и что вне клетки нет ничего живого) и создана новая диалектико-материалистическая клеточная теория, гласящая: всякая клетка из живого вещества и ниже клетки есть более простое вещество - живое вещество".).