Куда ты пропала, Бернадетт?

Девизом Сиэтла должны стать бессмертные слова, произнесенные французским маршалом во время осады Севастополя: «J’y suis, j’y reste» – «Я пришел сюда и никуда отсюда не двинусь». Люди здесь рождаются, вырастают, поступают в Университет штата Вашингтон, идут работать и здесь же умирают. Ни у кого нет ни малейшего желания уехать. Спрашиваешь их: «За что вы так любите Сиэтл?» Отвечают: «А у нас тут все есть. И горы, и вода». Все, что им надо, – это горы и вода.

Когда человек подолгу смотрит на горизонт, его мозг вырабатывает эндорфины. Это как эйфория у бегуна. А сейчас мы все живем, уставившись в экраны в двенадцати дюймах от носа. Неплохая смена обстановки. – У меня идея. Надо изобрести такое приложение, чтобы ты смотрел в телефон, а твой мозг думал, что ты смотришь на горизонт. Чтобы эйфория бегуна возникала от набора эсэмэсок.

И это был счастливейший момент в моей жизни, потому что тогда я поняла: мама всегда меня защитит. Я почувствовала себя великаном. И помчалась по бетонному пандусу быстрее прежнего, так быстро, что должна была упасть. Но я не упала, потому что на свете была мама.

Я решила не обращать внимания на тон твоей злобнограммы и списать ее на стрессовые условия жизни.

И вот смотрю я телик и в титрах вижу имя Найджела Миллз-Мюррея. И у меня едет крыша. Он, значит, продолжает творчески трудиться, а я – ходячая руина?
Что, в сущности, у меня осталось? Стыд, гнев, зависть, инфантилизм, самоедство да жалость к себе.

Рассказывают, что во время съемок «Апокалипсиса сегодня» Фрэнсис Форд Коппола написал на своем трейлере: «Быстро, хорошо, дешево: выберите любые два».

А Бернадетт и ее энтузиазм – это как бегемот и вода: встаньте между ними, и будете затоптаны.

У парня оказался иммунитет к моему обаянию, ну или у меня не оказалось обаяния, что больше похоже на правду.

Таким людям, как ты, необходимо творить. Бернадетт, если ты не будешь творить, то превратишься в угрозу для общества.

Мама была в темных очках – она всегда их носит, даже в дождь. «Откуда этому насекомому знать, – пробормотала она, – может, я ничего не вижу».

Люди, которые не переносили приступов морской болезни, никогда не поймут, о чем идет речь. Дело не в том, что тебя мутит. Дело в том, что тебя мутит до того, что жить не хочется. Я предупредила Элджи: главное, чтобы эти два дня он держал ружье подальше от меня. На фоне мук от морской болезни решение вышибить себе мозги может показаться вполне адекватным.

Теперь, когда рыдал папа, мне вроде как было нельзя. Не могли же мы оба сидеть на скалах в Антарктике и плакать.

Сколько бы пряничных домиков я ни украсила, моя ярость не ослабевала.

Мне она, конечно, и раньше не нравилась, а теперь, когда я беременна от ее мужа, и подавно!

Если бы меня кто-нибудь спросил – журналист «Артфорума», к его чести, мужественно пытался это сделать, но при виде его фамилии в почтовом ящике я всякий раз удаляла письмо, – я бы сказала, что никогда не считала себя великим архитектором. Я скорее решатель творческих задач с хорошим вкусом и страстью к логистическим кошмарам.

... у нас старый дом, который днем и ночью потрескивает и поскрипывает, как будто хочет встать поудобнее и не может.

“There’s a saying,” Dad said. “When you hear hoofbeats, think horses, not zebras. Do you know what it means?” <...> “It means that when you’re trying to figure something out, don’t start off being too exotic in your reasoning.”