Jaśnie pan

— Похоже, от этих песен все чуть не уписались, – провозгласил он, увидев дона Рафеля.

Тот лаконично заметил: «И не говорите», но отвертеться от беседы не удалось.

— Такое впечатление, что нас отсюда не выпустят, пока губернатору не удастся вдоволь поволочиться за лягушатницей.

- Кто дал людям право назначать виновному наказание? ...Я не доверяю людям. А законы созданы людьми, отец мой.

• Да. Но блюстители закона - люди благородные. Доверьтесь им. Они честные люди.
• Не стоит на это рассчитывать.
• Но почему вы так в этом уверены?
• Я - судья, отец мой.

А если подслушивать - грех, так она исповедуется, и дело с концом.

Можно, конечно, было задуматься, зачем она вообще вышла замуж за дона Рафеля. Но этот вопрос не имел никакого смысла, потому что по прошествии времени после свадьбы большинство супружеских пар не имеют ни малейшего понятия, что на него ответить. Главное - жить сегодняшним днем.

"- Нет, отец мой. Все гораздо сложнее. Я знаю все о человеческом правосудмм. В нем нет ни силы, ни справедливости, его вершат люди...которые тоже способны на преступление. - Он помолчал, чтобы перевести дыхание. - Людской суд несправедлив по определению. У человека нет права решать... хотя ему и дано различать между добром и злом.. Кто дал людям право назначать виновному наказание?"

Для правосудия наличие греха реально только тогда, когда кому-либо известно о его существовании. Или, другими словами, грех существует, если он выведен на свет.

Повинуясь, супруги направились к одному из кружков, чтобы присоединиться к общему разговору. Судя по резкой перемене темы, судачили там как раз о них.

Он досыта насмотрелся на человеческие невзгоды, и это притупило его чувство сострадания: так, уже не трогает врача страдальческая гримаса больного. Не потому что очерствело его сердце: это непроницаемая оболочка - единственная возможная защита от нескончаемых приступов чужой боли.

— Ни в чем не повинного человека вот-вот казнят…

— Вот этого не надо! – рассердился маркиз. – Правосудие – оно… – он задрал голову, чтобы отыскать слово в завитушках и узорах на потолке, – оно, оно… правое. Справедливое. Или вы себе воображаете, что те, кто будет его судить…

— Они уже сейчас его судят, – осмелился перебить маркиза маэстро Перрамон.

— Мой сын не мог никого убить, ваша честь.

— Да что вы говорите?

— Ступайте обо мне сплетничать, – указал он в сторону прочих своих гостей, поговорив с четой Массо несколько секунд, – мне пора с другими здороваться.

Мне кажется, что истинный путешественник должен уметь тосковать. Тот, кто на это не способен, просто мотается туда-сюда, как лошадь, которая возит прогулочную коляску...

... Понимаешь? Воспоминанья сладостнее жизни. Жизнь - это всего лишь необходимость. Потому я и сочиняю музыку... А ты слагаешь стихи... Потому мы и пишем друг другу... Ведь наша душа жаждет того, что ей не дано.

Какая дерзость, диктовать ему, что он должен предать себя в руки правосудия! Какой у него может быть долг перед обществом, когда правосудие - это он и есть... Уж в этом-то у него не было сомнений. Одно дело - свои собственные угрызения совести, и совсем другое, никак с ним не связанное, - это искупление вины, которого требует от него общество. Дон Рафель Массо был из числа людей, уверенных, что они - исключение из правил и, соответственно, что общепринятые нормы по отношению к ним неприменимы.

Человек, загнанный в угол, становится агрессивным и отбрыкивается как может, даже если в его беспорядочных движениях нет никакого смысла, как в том, чтобы вгрызаться в обрывки тумана.

Дону Антони Террадельесу было ясно, что момент следует ловить, а служебное положение существует для того, чтобы им пользоваться.

...до чего же неприятно ощущение, когда не имеешь власти над тем, что происходит, и не знаешь, в какой мере все прочие способны навести об этом справки.

Казни эти сыграли в жизни Барселоны ту же роль, что и всегда: она сносила их молча, делая вид, что ничего не замечает; скорее всего, те, кто имел возможность, уезжал из города на пару-тройку дней, чтобы не стать свидетелем этого неприятного события...

Смерть - единственная в своем роде вещь, потусторонняя, неповторимая, ужасная и нежеланная.

Из глубин горя Андреу вырвалось невольное рыдание, и ему хотелось объяснить этой неподвижной кучке пешеходов и привлеченным любопытством летучим мышам, что умирать смертью убийцы - слишком страшное унижение, что перед их жадными глазами предстанет зрелище глубоко непристойное, ведь смерть - это дело личное, и справлять его пристало вдали от посторонних глаз...