«Мы говорим с тобой на разных языках,
как всегда, — отозвался Воланд, — но вещи,
о которых мы говорим, от этого не меняются».***
Когда впервые после затяжной зимы, сменившейся к тому же душевными холодами, пробуешь на вкус тёплый майский воздух, то сразу вспоминается, что жизнь не так уж и плоха, что есть в ней и светлые моменты, и добрые люди, и сердечные книги. «Дрожь» как раз из последних. Я ещё хотела написать «простые», но её полотно смотрится причудливо, а судьба героев — печальна и трудна, как птичий голод в начале запоздавшей весны. Но именно из-за ощущения, что жизнь не так уж и плоха, в книгу влюбляешься, а героям от всего сердца сочувствуешь. Неплоха и в чём-то даже волшебна. Словно муравейка забежал на страницы книги, забытой сонным читателем в траве, и вдруг унёсся с порывом ветра из привычной реальности. Словно предгрозовой воздух по-настоящему стал парным молоком. Словно деревья купаются в ароматных облаках пыльцы, щекочущих ноздри своими длинными пальцами. Словно чья-то трель разрезает майское небо, обещая надежду на лучшее. Словно день стал высоким, как счастливо прожитая судьба.
И вот я — такая же муравейка, что вернулась домой после долгих скитаний, — сижу за деревянным столом, который сколотил мой брат, посреди свежескошенного газона, вдыхаю этот цветочный и парной воздух и думаю, как вам передать всю ту любовь и нежность, что вызывает во мне эта странная, печально-прекрасная книга.
Начать, наверное, стоит с описания истории. Она завязывается в пятнистой тишине небольшой польской деревни, в которой живёт Ян Лабендович. Смастерив однажды войну, он оказывается одним из немногих, кто на неё не уходит, — и его история показывает нам, что Вторая мировая — это не только солдаты, битвы, кровь, смерть, это ещё и неподвижно-липкая оккупация, когда ты не знаешь, что может случиться с тобой завтра, но вынужден жить как ни в чём не бывало, возделывать поле, здороваться с полицаями, молиться, предлагать любимой женщине пожениться, узнав, что она понесла, ходить в костёл, помогать по хозяйству немецкой фрау, которая вас приютила, тайком ото всех забивать свинью, собирать урожай, растить сына Казика, подкармливать сову Глупышку, мечтать о собственном доме. И — о том, чтобы война никогда-никогда не останавливалась, потому что это, кажется, самое мирное время в твоей жизни.
В конце концов, когда уже ясно, что Германия проиграла, а немцы бегут-бегут с оккупированных земель, в тягучей неопределённости грядущего мира у Яна рождается второй сын — Виктор. Правда в том, что всё это — лишь предыстория его появления, объясняющая суть этого человека ничуть не хуже, чем тот факт, что он был альбиносом и что умер три раза. (Намного меньше правды в том, что его бабка была ведьмой, а дед грешником, или что мальчик был проклят до своего рождения, или что бог послал в очернённый мир этого бесцветного ребёнка с кровью, которая могла творить чудеса. Это всё бабкины сказки (да-да, бабка та самая, которая ведьма), ну и козни священника-грешника. Однако даже их пустые слова способны преобразить жизнь. В худшую или лучшую сторону? — смотря для кого.) Факт в том, что мальчик-альбинос был странным и сильно выделялся на фоне других, что не облегчало ему жизнь. Он говорил по-своему, слонялся по-своему, думал по-своему, принимал удары и избегал жизни — был стоном мира, его криком и дрожью. Та река из голосов мёртвых, которую он «видел», была лишь каплей в море его магического мышления.
Я хочу сказать, что Виктор боролся и с обществом, к которому не принадлежал, — из-за непохожести, из-за суеверий, — и с самим собой, ведь он хотел «жить по-своему» настолько же сильно, насколько боялся этого. Он очень сильный персонаж, но временами казался таким слабым человеком, словно хватило бы пёрышка, чтобы сломить его. Я не могу отделаться от чувства, что вся его борьба была заведомо обречена на провал. Он мог бы стать счастливым, если бы сумел изменить представление о том, что значит «быть нормальным» и «быть странным». Но факт — самая упрямая в мире вещь, и единственная точка соприкосновения между Виктором и социумом, единственный пункт, в котором они оказались солидарны друг с другом, — это его смерть (одна из нескольких), а она слишком похожа на поражение.
Можно сказать, что если существует в мире тёмное, мрачное волшебство, то жизнь Виктора была волшебной в худшем смысле этого слова. Хотя в романе нет почти ничего, что выходило бы за рамки реализма: даже то, каким Виктор видел окружающий мир, поддаётся логическому объяснению, редкие чудеса — не более чем совпадения, а прочее можно списать на страсть автора к необычным метафорам. Единственная (и пугающая) сверхъестественность в том, что некоторые из героев могли предвидеть судьбу в моменты смертельной опасности, — но это такая малость… Важнее, что герои смотрят на мир не глазами, а — сердцем, телом, памятью, душой. И метафоричность повествования связана в первую очередь с тем, что автор даёт читателю прочувствовать этот особой способ восприятия, попробовать на вкус и понять — сердцем, телом, памятью, душой.
Кроме Виктора почти таким же странным персонажем является Эмилия, его суженая. Если он — белая ворона (очевидно, почему), то она — такая же птица, только без перьев (очевидно, почему), наподобие сфинкса, умная и тёплая, но жизнь у неё была такая же трудная. Эти два странных грустных создания встречаются очень и очень не сразу, а встретившись, проводят вместе очень и очень мало времени. Но автор ведёт к этой встрече с начала романа, выстраивая параллельное повествование о судьбах мальчика и девочки, юноши и девушки, мужчины и женщины. Сама композиция даёт понять, что это главный герой и главная героиня. Но, кажется, ворон всё-таки «главнее» в этой паре — наверное, потому что настрадался больше? Хотя не знаю, как можно соизмерять столь разное горе… Наверное, Виктор мне просто нравится в этой паре сильнее, потому что он больше не от мира сего.
Когда же заканчивается совместная жизнь пары, окрылённой любовью, в их «гнезде» начинается история нового поколения — Себастьяна Лабендовича, который живёт в почти знакомые нам восьмидесятые, девяностые, двухтысячные. Реалии того времени понятны и поляку, и белорусу (за других ручаться не буду), настолько понятны, что мне действительно странно: почему я считала, что эта страна совершенно на нас не похожа и у нас нет ничего общего? Польский язык я понимаю ничуть не хуже, чем украинский, а значит, и их культура мне близка. Да, они всегда были католиками, и это оставило явный след в искусстве, но для их искусства нетипична проблематика искусства западного, которая уже набила оскомину, — они такие же консервативные (в хорошем смысле) и самобытные (в историческом смысле), как и мы. Из героев современной части романа я хорошо понимаю и бедового Себастьяна, и смурного Казимежа Лабендовича (помните, Казика?), ставшего в новые времена другим человеком, и Эмилию, ставшую музой художника, и студентку Майю, подрабатывающую девушкой по вызову, чтобы оплатить учёбу, и прочих, — потому что всё это могло случиться и у нас. Но главным героем всё равно остаётся Виктор — драгоценный и бесцветный, который ярко сияет на горизонте повествования. Он жив и мёртв одновременно, как и всю книгу до этого.
Но если вся книга — это история его жизни, включая время до и после, то о чём она хочет поведать, какую мысль донести?
Ах, кажется, дождь начинается. Пора мне сворачивать крылья, подводя полёт мысли к закономерному итогу. Виктор — одно сплошное противоречие, что становится источником развития его личности. И меня восхищает сложное переплетение противоположностей в нём: жизни и смерти, спасения и убийства, страха и желания жить, видимого и невидимого, магического и рационального, нежного и отстранённого… В книге много, скажем так, диалектического: можно умереть, даже оставаясь живым; можно появиться на свет с мёртвой душой; можно глубоко любить погибшего мужа, но найти счастье и утешение с другим; можно узнать о мёртвых так много, что остро почувствуешь, будто они умерли ещё раз. Это всё совершенно естественно, ведь что было бы с добром, если бы исчезло зло, и как выглядела бы земля, если бы с неё исчезли тени?..
Возможно, автор хочет показать, что всё это — совершенно нормально, даже если ты самый странный человек на свете. Что никогда не стоит сдаваться, но даже если сдашься — всё будет в порядке. Что это может случиться с каждым. В задумчивости я стираю первые капельки дождя с клавиатуры. Наверное, другой читатель увидит в этой книге что-то иное, сделает своё эмоциональное открытие, не похожее на моё. Кого-то больше заденет лейтмотив смерти, проходящий через всю жизнь. Кому-то больше ляжет на душу светлая грусть, с которой живут герои, и катарсис после выяснения печальной правды. Кого-то тронет магический реализм жизни в польской глубинке, достойный даже пера Маркеса.
Но мне вот это бесцветно-странное, не вписывающееся в узкую палитру нормальности — и в то же время понятное всем и каждому, — понравилось больше всего. Ведь настоящее волшебство начинается за рамками правил.
112 понравилось
