Габриэль Гарсия Маркес. Письма и воспоминания

В былые времена их уже лишали работы. Они оказывались безработными, поспорив с издателем или главным редактором «Диарио де ла Марина», «Богемии» или «Картелес».
Но тогда, в былые времена, это не было драмой. Уволенный редактор, редактор, неожиданно отказавшийся от своей работы и ушедший, хлопнув дверью, оказывался внезапно освобожденным от своего рабочего расписания, от постоянных требований службы, он наслаждался вечерним досугом, ходил в кино, спокойно пил кофе, ходил по улицам, смотрел на красивых стройных девушек Гаваны, прогуливавшихся под дуновением теплого морского бриза; он съедал с друзьями тарелку свежих креветок в одном из баров старой Гаваны, вечером выпивал несколько кружек холодного пива или несколько бокалов рома и был уверен в том, что на следующий день в другом журнале, другой газете, другой радиопередаче, на канале новостей на телевидении или в известном агентстве новостей для него найдется работа.
Теперь все было не так. Теперь, впервые в жизни, они осознали, как осознал это и я, что при социализме, который они так радостно приняли, выкрикивая революционные лозунги и песни, есть только один хозяин — государство. И если этот единственный хозяин по каким-то причинам теперь считал человека политически подозрительным, не вызывающим доверия, непокорным, то он неожиданно оказывался на обочине, в лимбе, не зная, что ему делать со своей жизнью.

Искусство — это ипподром, где ставки делаются только на тех, кто победно пересек линию финиша.
Теперь хорошо понятно, что писатель должен иногда пробегать долгие отрезки пути один, когда никто на него не ставит. Никто не считает, что он может победить, и часто даже после того, как тот написал две хорошие книги, никто, за исключением самых близких друзей и нескольких читателей, и какого-нибудь одинокого критика с тонким чутьем, не воспринимает его всерьез.
Издателям и книготорговцам имя еще не известного писателя мало что говорит. Книготорговля подчиняется общим законам рынка, и товар без рекламы не продается. Издатели и продавцы хотят вкладывать деньги в вызывающие доверие, хорошо продающиеся названия, чтобы не подвергаться крупному риску.
Несколько исключений только подтверждают правило: одного качества недостаточно для того, чтобы произошло чудо, — книгу должны обнаружить, расхвалить, признать. На это требуется время.
Но заговор безразличия и молчания, к счастью, сегодня не носит абсолютного характера. Там, где существует свобода самовыражения, рано или поздно хорошее искусство получит вознаграждение.
Впрочем, почти всегда скорее поздно, чем рано.
Между тем писатель должен прожить все столь важные для него годы с этой желчной сеньорой — несправедливостью. Он должен противопоставлять собственную внутреннюю оценку своего творчества жалкой оценке других людей. Он должен в молчании противостоять всеобщему безразличию.
Вот холодный и всегда заваленный работой издатель оставляет рукопись на съедение моли в каком-нибудь ящике или же возвращает ее непрочитанной, приложив три напечатанных на машинке строчки банальных извинений.
Вот уже прославленный писатель и знаменитый критик рассеянно пробегают взглядом по первым строчкам книги и откладывают, вяло заметив: «Не плохо».
Вот элегантная пара меценатов, которая любит общаться с творческими людьми, приглашает его на прием к себе домой, чтобы он там остался всеми забытым, заброшенным и разглядывал книги на полках, пока вся светская живность крутится вокруг прославленной знаменитости, уже почти достигшей финиша.
Что бы он ни написал или ни нарисовал (даже если считается, что он подает надежды), это не позволит хозяевам смириться с его видом уроженца Анд или побережья, с его дурным полиэстеровым галстуком, взъерошенными волосами, с плохо скрываемым удивлением, с каким он смотрит на разложенные перед ним на столе приборы, не понимая, черт возьми, что здесь предназначено для десерта, а что — для рыбы.
Есть в нем еще что-то от мелкого воришки, невоспитанного простолюдина или безвкусно одетого человека, никак не сочетающееся с хрустальной посудой и декольте хозяйки дома.
Но вдруг все меняется.
Неожиданно его книга или потрясающая выставка срывают печальную шелуху безразличия: он и сам того не заметил, как он пересек финишную прямую, его фотография появляется во всех газетах, после прикосновения волшебной палочки феи-крестной тыква превращается в карету, крысы — в лошадей, а испачканный золой залатанный костюм, который он носил на жалкой кухне своего творчества, становится шелковым и блестит мишурой.
Все меняется.
И вот уже издатель или хозяин знаменитой галереи, который до этого был так холоден с ним, внезапно оказывается заинтересован во всем, что он создал, и приглашает его в четырехзвездочный ресторан в Париже, Нью-Йорке или Мадриде, где на столе стоит большая тарелка с улитками и прекрасное, хорошо охлажденное бургундское вино.
— Маэстро, — говорит он, собираясь произнести несколько доверительных слов над бокалом бургундского, конечно же, сухого, а не сохранившего вкус плодов, — расскажите мне, что вы для нас сейчас готовите.
И вот уже знаменитый писатель, который до этого только бросал рассеянный взор на его рукопись, превращается в коллегу и великодушного хозяина дома.
И вот критик, которому было так чуждо все, что он делал, теперь обнаруживает в его творчестве неожиданные символы, метафизическое одиночество, упорную одержимость, зашифрованные послания, библейские аналогии, тайные смыслы, современную тоску, мучительные притчи обо всем роде человеческом.
И вот уже университетские профессора, словно археологи, ищущие под землей скелет мамонта, откапывают его заметки и статьи, написанные в никому не известных провинциальных газетах.
И вот уже пара элегантных меценатов, до этого оставлявших его забытым в каком-нибудь дальнем уголке своего дома, устраивают праздник, приглашают весь свет, натирают до блеска свою лучшую посуду для приема, устроенного в его честь, и вспоминают, что они его старые и добрые друзья, первые, кто заметил в рассказе или случайно увиденном рисунке его талант; и они столько раз повторяют это повсюду, что сами начинают в это верить.
Все меняется.
Золушка становится настоящей принцессой, но в глубине души ей не удается забыть дым и тяжелую работу на кухне. Где-то глубоко внутри все еще кровоточат нанесенные презрением раны, и теперь, когда все ему улыбаются, нечто тайное, неустранимое, глубокое нуждается в воздаянии, нужно свести счеты. Со всеми расквитаться.

Мигель никак не мог вспомнить третьего человека, которого он пригласил тем вечером поужинать, — парня с побережья, который был тогда с нами, худого, бледного, плохо одетого, плохо выбритого, в кои-то веки наслаждавшегося нормальной горячей едой, так похожего на всех исхудалых, бледных, плохо одетых и плохо выбритых поэтов и прозаиков из его собственной страны, которые кружились вокруг него и показывали ему свои поэмы и рассказы; начинающих повествователей, которые проходили мимо него в течение многих лет, не оставляя никаких следов в его памяти, тем более, что почти всегда жизнь уносила их к черту.
Мигель так и не вспомнил того Гарсиа Маркеса.

Карпентьер, который часто здесь бывает, и чей роман «Век просвещения» является выдающимся произведением мировой литературы, со мной не согласен: он считает, не без причин, что тропики барочны, и описывать их тоже надо в барочном стиле. Я же закончил читать изданную после смерти Хемингуэя его книгу о Париже — «Праздник, который всегда с тобой», где он рассказывает о тех усилиях, которые он прилагал в Париже двадцатых годов, пытаясь выработать свой стиль: до него никто так не писал, и то, что сейчас кажется таким простым, потребовало от него ужасающего труда. Сложный вопрос — как найти середину между Карпентьером и Хемингуэем.

В какой-то момент мы услышали звук выстрела. Было бы глупо умереть таким образом. Габо, не говоря ни слова, вжался в свое кресло, было видно, как на его лице напряглись мышцы. Так же он выглядел, когда садился в самолет.
(Позже я понял, что эти жуткие, теперь уже исчезнувшие страхи были связаны с его литературным призванием, он не хотел умереть, не написав того, что должен был написать. Поэтому каждый раз перед тем, как сесть в самолет, он напивался. После того, как он опубликовал «Сто лет одиночества», а затем «Осень патриарха», его страхи исчезли: теперь он садится в самолет, как в такси.)

С такой же прямотой он расправлялся со всеми мифами и иносказаниями, созданными критиками вокруг «Ста лет одиночества». Нет, он не создавал аллегорию жизни всего человечества. Его цель, сказал он мне однажды, была куда более скромной и простой: «Я просто хотел создать исполненное сочувствия поэтическое описание мира моего детства, проходившего в большом печальном доме, рядом с сестрой, евшей землю, рядом со слепой бабушкой, предсказывавшей будущее по стоячей воде, и с множеством родственников с одинаковыми именами, которые никогда не ощущали большой разницы между счастьем и безумием и всегда оставались простодушными. Я понимаю эту книгу как большую поэму обыденной жизни». Вот что есть «Сто лет одиночества» прежде всего.

В парках, где каждый вечер устраивали танцы, мы могли общаться с советскими людьми.
Я помню пыль, жару, свет разрезавших долгую ночь прожекторов. А вокруг нас — десятки потных, заинтригованных мужчин и женщин с помощью внезапно появившегося переводчика, говорившего по-испански или по-французски, забрасывают нас вопросами.
И вот тут, окруженные взволнованно наседавшей на нас толпой, мы почувствовали настоящее биение сердца этой страны. Их вопросы не были отравлены политическими лозунгами и инструкциями. Они спрашивали о туфлях и луковицах, о зарплатах и отпусках — об осязаемых повседневных вещах.
Там, в этих летних парках, где на заднем плане раздавались протяжные звуки «Подмосковных вечеров», мы ощутили истину, не испорченную никакой идеологией: простую, реальную жизнь.