Габриэль Гарсия Маркес. Письма и воспоминания

— Ты согласен с Макомбером? — спросил он меня.
— Из рассказа Хемингуэя?
— Да, это лучший рассказ из всех, что он написал. Офигительный рассказ. Вспомни, Макомбер собирается убить льва. Или буйвола. Он выходит, весь трепещущий, и встречает его. Он, трепеща, берет ружье и целится. Он убивает его. Так вот, знаешь, что я тебе скажу. Я и есть Макомбер. Или, лучше сказать, мы все — Макомберы. Мы все охотимся на льва. Некоторым это удается сделать. Но все мы боимся.
Он замолчал. Вдалеке, где-то в ночном Париже, завывала сирена полицейской машины. Может быть, он и прав: наши достижения рождаются из страха. Из поражения — триумф, из несчастья — удача.
Я вспомнил парня, с которым однажды вечером много лет назад познакомился в кафе в Боготе. Только теперь я понял, что он заставил себя подойти к столу, куда его не приглашали, точно так же, как Макомбер шел по африканской саванне с ружьем в руках.
У того парня не было другого выхода. Он был пропащим, который решил не пропадать, он был Макомбером, который решился убить льва.
И вот, он его убил.
Король в Стокгольме преподнес ему его трофей.

..мы видим, как король и королева спускаются по широкой лестнице, а за ними в своем белом лики-лики под руку с принцессой идет Габо.
Эта картинка останавливается, замирает в сверкающем мгновении его славы: вот он стоит на широкой мраморной лестнице перед океаном темных фраков и белых манишек и направленными на него телекамерами журналистов из пятидесяти двух стран.
Эта картинка остается неподвижной, и я снова возвращаюсь туда и вижу изможденного парня в бросающемся в глаза костюме кремового цвета, каким он был тридцать пять лет назад, в сумрачном кафе в Боготе, когда, не спросив у нас разрешения, подсел к нашему столу.
Тощий богемный парень, бросивший карьеру юриста, одиноко читавший книги в пансионах с дурной репутацией, пассажир воскресных трамваев, которые едут в никуда, жаркий создатель отчаянных снов — его отец и друзья считали этого парня совсем пропащим.

— Она похожа на птицу, которая хочет взлететь. На птицу, которой никогда не удавалось расправить крылья…
Ожесточенная и решительная супруга влюбленного мужа сидела на террасе кафе на площади Мобер, и, только когда сгустилась ночная тьма, она увидела, как из пасти метро вышел, приблизился и сел рядом с ней совершенно другой человек, не напряженный и не скорченный: уверенный в себе, нежный, понимающий, без тени древнего мачизма, защищавшего и обессиливавшего мужчин ее города (который она всегда ненавидела), мужчина, который в конце концов, кажется, все понял.
Теперь ему казалось совершенно естественным, что она хочет остаться в Париже и найти себе какую-нибудь работу.

Тем вечером мы разговаривали в прохладной и полутемной библиотеке Кортасара, слушали диски с кубинскими песнями, пили кубинский ром и курили кубинские сигары — Кортасар открыл для себя Кубу с опозданием, с той же тревожной страстью, с которой зрелый и целомудренный мужчина неожиданно открывает для себя секс. Несмотря на умную иронию, всегда искрившуюся в разговоре Кортасара и его светлых кошачьих глазах, в нем присутствовала большая доза обаятельной, а иногда и тревожащей наивности.
Он был словно мальчик, которому никак не удается вырасти, года отражались только на его руках, но спортивная фигура, падавшие на лицо волосы и политические идеи оставались подростковыми.