Габриэль Гарсия Маркес. Письма и воспоминания

Уже много лет он возил с собой первоначальную рукопись «Осени патриарха», но ничего особенного с ней не делал. С этой книгой что-то не складывалось. Реалистичный подход к такой бескрайней и мифологической теме, как латиноамериканский диктатор, невероятно угнетал Маркеса и подавлял его естественное стремление к гиперболе, к возвеличиванию анекдота и к скрытым возможностям стиля, который он, опасаясь риторических излишеств, все время держал в узде.
Когда он открыл для себя, что между книгами могут расти ядовитые грибы, море можно продать, а диктатор может прожить двести лет, то получил ключ к книге.
К книге, где дремали все мифы и призраки его детства, которые он тем или иным образом подавлял, потому что не понимал, как о них рассказать.

Самое сложное — написать первый абзац. Но прежде чем за него браться, ты должен уже так хорошо представлять себе всю историю, как будто ты уже читал этот роман и можешь изложить его содержание на одном листке. Часто бывает, что на первый абзац у меня уходит год, а на все остальное три месяца, потому что начало задает для тебя весь тон, стиль и даже возможность высчитать точные размеры книги. Об остальной работе мне нечего сказать, потому что уже Хемингуэй дал самые полезные советы, которые я когда-либо получал в жизни: всегда останавливайся сегодня в тот момент, когда знаешь, как будешь продолжать завтра, не только потому, что это даст тебе возможность продолжить завтра, не только потому, что это даст тебе возможность размышлять всю ночь о начале следующего дня, но еще и потому, что утренний разгул деморализует, отравляет и приводит в отчаяние, его, кажется, придумал дьявол, чтобы мы потом раскаивались в том, что совершили. А вот все остальные виды разгула, которые нам встречаются по пути и вызывают у нас желание покончить с собой, они нам даны как выигрыш в лотерею человеку, не купившему билет, потому что заставляют нас углубляться в то, что было сделано, искать новые пути, снова и снова изучать написанное, и почти всегда порождают самые лучшие части книги.

На самом деле «Сто лет одиночества» был первым романом, который я попытался написать в 17 лет под названием «Дом», но вскоре забросил, потому что он показался мне чрезвычайно большим. С тех пор я не переставал думать о нем, пытался представить его, искал подходящую форму для рассказа и могу тебе сказать, что первый абзац ни на одну запятую не отличается от первого абзаца, написанного двадцать лет назад. Из всего этого я делаю вывод, что, когда у тебя есть сюжет, который тебя преследует, ты обдумываешь его у себя в голове в течение многих лет, и в тот день, когда он начинает нестись вскачь, тебе остается только сесть за машинку, иначе существует опасность, что ты задушишь свою жену.

В Мехико у Гарсиа Маркеса, проехавшего с женой и ребенком на автобусе половину континента, не было ни малейшей уверенности в завтрашнем дне. Кроме нескольких друзей, его никто там не знал. Поэты, писатели или художники из других частей Латинской Америки каждый день приезжали туда и уезжали, не оставив и следа. Для них Мехико был настоящей страной — большой, жесткой, закрытой.
Мехико бросил Гарсиа Маркесу новый вызов. И он его принял. И победил.
Там он написал «Сто лет одиночества». Там он стал знаменитым.

Я всегда считал, что Гарсиа Маркес хорошо умеет справляться с жизненными трудностями. Может быть, даже лучше, чем с успехами.
Беззащитность перед нападками судьбы невероятно шла ему на пользу. В конце концов его призвание писателя зародилось и развивалось как восторженный, сублимированный, молчаливый и угрожающий ответ на перенесенные унижения.
Когда он был подростком, угнетенным одиночеством интерната, печалью дождя и серостью горных районов, своим положением бедного студента, пришельца с побережья, маргинала, не имевшего ни невесты, ни родителей, ни друзей, то искал убежища в романах Дюма и Сальгари.
Неприкаянный и осунувшийся студент факультета права, бродивший из одного кафе в другое, тот, кого соученики и друзья считали совсем пропащим, героически решил бросить все ради того, чтобы писать романы.
Он ночевал в снятых на одну ночь комнатах с картонными перегородками, на верхних этажах борделей в Барранкилье, он выглядел как один из тех бессильных, плохо одетых людей, изнуренных неисправимой неукорененностью своей жизни, проходившей между столовыми и рассветами, чье будущее ничего не обещало.
И писал — бешено и тайно — свою первую книгу.
Потеряв работу корреспондента, умирая от голода в Париже, всегда ожидая писем и чеков, которые никак не приходили, он написал вторую.
Горькие, а иногда и унизительные обстоятельства жизни всегда подталкивали его к пишущей машинке, возбуждая в нем темную и жгучую потребность переосмысления самого себя.
К тому же эти тяжелые обстоятельства придали ему человечность, мужественную мягкость и глубочайшее чувство солидарности. Я не сомневаюсь: именно тогда появились его лучшие книги и лучшие друзья.