Когда бог был кроликом

Я потрепала его по голове, почесала за ушками и угостила кусочком рогалика, от которого он пытался отказаться, но не смог. Он очень хотел быть хорошей и воспитанной собакой, но наша семья упорно его портила. С тех пор, как он появился у нас, серьезный и исполненный добрых намерений, мы только и делали, что баловали его, и в конце концов из положительной и целеустремленной собаки он превратился в собаку легкомысленную. Живот, который я сейчас почесывала, из поджарого стал тугим и круглым, потому что родители непрерывно кормили его, а он не отказывался.

Вся стена была заклеена стихами, объявлениями, фотографиями и молитвами; она тянулась бесконечно, как страшная сказка. Вдоль нее, внимательно читая, медленно двигались люди, а если мимо проходил пожарный или спасатель, все аплодировали, но те не поднимали глаз, потому что все уже знали. Они знали, что живых больше не будет. Они узнали это раньше всех. И они не поднимали глаз, потому что очень устали и давно не спали, и не могли спать, пока их окружали фотографии, которые просили: «Найди меня, найди меня». Как же они могли спать и смогут ли заснуть когда-нибудь после?

. Я достала из школьной сумки письмо и вгляделась и знакомый почерк. Она была левшой, и за буквами на конверте тянулся след смазанных чернил. Я закрыла глаза и представила себе синее пятно на ее мизинце, и ладони, и на лбу, который она трогала в минуты сомнений и неуверенности. Правда, теперь таких моментов, наверное, стало гораздо меньше, потому что у нее появился бойфренд, именно об этом она и писала мне.

Он появился, и из ее письма пропали все упоминания об Атлантиде, и о прошедшем Рождестве, которое она провела у нас, — первое незабываемое Рождество в «Трихэвене», — и мое имя, и наша нерушимая дружба — все это исчезло, уступив место некоему Гордону Грамли из Гантс-Хилла. Это была любовь, писала она. Я опустила письмо и с сомнением повторила слово, которое, по моему мнению, так же мало подходило Дженни Пенни, как, например, «шелковистые волосы». Они познакомились на похоронах, писала она, и теперь онводил ее на площадку, чтобы дразнить мужчину, который из кустов демонстрировав свой член, онпровожал ее в школу, и онзаплетал ей косички, демонстрируя при этом ангельское терпение. Уже в самом конце письма она между прочим упоминала, что у нее обнаружили диабет. Чувствует она себя хорошо, но теперь ей всегда придется носить в сумке шоколадку. Ты и так всегда ее носила, хотелось сказать мне.

Я не думала, что она придет проводить меня, я запрятала эту надежду куда-то далеко-далеко, между старыми полотенцами и постельным бельем, но, когда я услышала такой знакомый топот ее бегущих ног, мое сердце подпрыгнуло и замерло в груди. Она выкрикнула мое имя, громко, отчаянно, и, раскинув руки, я бросилась ей навстречу.

— Прости, что опоздала, — тяжело дыша, сказала Дженни Пенни. — Это все мои волосы.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга и не произносили ни слова — боялись, что оно причинит боль.

— А у меня новые туфли, — наконец проговорила она и всхлипнула.

— Какие красивые, — сказала я и взяла ее за руку.

Туфли были красными, с маленькими белыми ромашками на носке, и они мне правда понравились. У нее еще никогда не было таких красивых туфель, и я ей об этом сказала.

— Я специально их надела, чтобы показать тебе.

— Я знаю. Спасибо, — сказала я и почувствовала себя совсем гадко.

— Наверное, мы с тобой больше никогда не увидимся, — сказала она, не сводя с меня глаз; ее лицо было красным и опухшим от слез.

— Конечно же увидимся! — Я обняла ее и почувствовала знакомый запах ее волос: они, как всегда, пахли чипсами. — Мы ведь с тобой связаны. Неразделимо связаны. — Так вчера вечером сказал о нас мой брат.

И я оказалась права. Мы увиделись еще раз, правда всего один — по крайней мере, пока мы были детьми, — а потом наши жизни разделились и потекли в разные стороны, как реки, пробивающие себе новые русла. Ничего этого я еще не знала, когда, высунувшись из машины, махала ей рукой и кричала: «Скоро увидимся! Я буду скучать!» Не знала, когда кричала: «Ты мой самый лучший друг! Пиши мне!» Ничего этого не знала, когда смотрела через заднее стекло и видела, как она и наша улица становятся все меньше и меньше, будто пятнышко света в туннеле, а потом машина повернула, и я уже ничего не видела. Я чувствовала, что в моих легких совсем не осталось воздуха, а во мне — жизни.