Беседы о мышлении

Иначе говоря, мы имеем дело с такими вображенными, которые мы в то же время не можем отделить от существования, не можем отделить в абстракции, позволяющей об этом мыслить независимо от вопроса, существует это или не существует.

Это тоже есть материал уплотнения текстов нашего сознания, материал уплотнения пространства и времени - в том числе потому, что эти воображенные, которые мы не можем отделить от существования, не можем мыслить их в независимой абстракции, некоторой идеальности помимо существования, обладают полнотой и совершенством. Вы прекрасно знаете, что добродетели, например, не может быть половина: она или есть, или ее нет; справедливости не может быть половина: она или есть, или ее нет (я еще говорил, что справедливости не может быть потом). Следовательно, мы каждый раз имеем дело с тем, что не слагается по частям, что очевидно является областью некоторых отношений полноты и совершенства и в то же время неотделимо от актов, выполняемых, или осуществляемых, только в некотором существовании, а не в идеальной мысли.

Значит, вы теперь понимаете, что, говоря об акте мысли, который предполагает восстановление на каждом ее шагу индивидуальной инстанции ответственной личности, я не имею в виду некое экзотическое индивидуальное самолюбование, когда человек якобы обращается к своему психологическому «Я» с какими-то его конкретными свойствами. Я имею в виду акт самопознания, понимаемого как рассмотрение себя в живой связи со всем миром. И от этой точки всечувствилища, или всеответственного отнесения мира к точке своей чувствительности, начинается путь, то есть в действительной мысли существуют не знания с их предметами, не некоторые фиксированные, кристаллические образования, которые мы называем «знания» и осваиваем их сумму, а существуют пути.

Пройденный путь, или собранный путь, и выступает как очевидность, или знание, или ясное видение. Путь, конечно, предполагает силу, растрату, риск, неопределенность, негарантированность и так далее, - гарантий не может быть (нельзя ведь заставить кого-то хотеть или заставить кого-то мыслить, можно заставить другого поступать не так, как он хочет, а хотеть или не хотеть - это неизменимо).

Поскольку в прошлый раз мы имели дело с проблемой выбора, я прочитаю цитату из Кьеркегора, которого немножко раньше Толстого заинтересовали эти проблемы (раньше, но время в мысли не имеет значения). Может быть, Толстой знал об этом, но не имеет ровным счетом никакого значения ни то, что кто-то чем-то заинтересовался раньше, ни то, что кто-то у кого-то что-то заимствовал. Здесь вообще не существует проблем плагиата, взаимных влияний и так далее, и я уже предупреждал, что, если мы достаточно глубоко проделываем опыт сознания, мы обнаружи-ваем (и дай бог, если нам повезет) то, что думали и переживали другие, или переживают рядом, или будут переживать через сто лет. Ведь все, что мы знаем, мы знаем посредством узнавания на себе - иными путями мы ничего не знаем. В этом смысле мы тоже та точка, в которую нельзя ничего внести, потому что даже из книги мы не можем получить наше знание, если мы не узнаем его в сопоставлении со своим собственным опытом или с идеей своей личности. У каждого человека есть некая его идея; следовательно, мы в каком-то смысле не читаем, а вспоминаем - даже читать мы можем, только вспоминая: «Ах, ну да! Я так ведь и думал». И в этом нет никакого ни самомнения, ни иллюзии, ни отказа признавать влияние других людей на тебя - просто так устроена мысль.

Поэтому, конечно, беда состоит в том, что, если мы посредством неких амплификаторов, или приставок, не выходим в область действительной мысли (а ведь мыслить нас призывает то, о чем на самом деле идет речь, то, что ближе всего и важнее всего для нас, а именно то нечто, что рождается с нашим участием и не может родиться без нас самих), мы находимся внутри плоского хаоса, и чем больше мы настаиваем на элементах организации, или организованности, этого хаоса (плоскость в своем измерении организована) и чем живее, то есть осмысленнее, хотим быть и жить на этих основах, тем все это убийственнее для нас, тем вернее мы умираем. Поэтому нам, конечно, не нужно мысль и искусство, все вещи, стоящие в ряду мысли, путать с украшениями жизни или сублимацией. Хотя очень часто именно так и определяются мышление и искусство: мышление и искусство есть сублимация, и компенсация, и прочее, и прочее. Это роковое заблуждение.

Мышление, мысль есть единственное средство жизни и сама же жизнь, потому что цели и средства переплетены так, что эти термины уже бессмысленно различать. И вся проблема мышления состоит в каждоактном преодолении кажущейся жизни, причем этот акт необходимо повторять, потому что нельзя сделать это раз и навсегда. Акт преодоления кажущейся жизни приходится заново, снова и снова, повторять - нельзя это различение сделать, положить в карман и потом жить спокойно. Кажущаяся жизнь преследует нас во всех уголках и нашей души, и мира, мы должны изгонять ее из всех уголков души и мира и делать это постоянно. Я же говорил, что агония Христа не случилась, а будет длиться до конца света, и все это время нельзя спать.

А мы уже по другим признакам знаем, что сознание есть та область, где только и возникает произведение искусства, или произведение как таковое, в том числе и произведение мысли.

Почему? Я уже вводил один признак: в нашем сознании есть то, чего нет в психике, и поэтому мы можем пережить, испытать то, чего не могли бы испытать как психические, природные существа. Приведу простой пример, и вы сразу отличите это рассуждение от того, как в мифах фигурируют мифические герои, цари, божества и так далее. Я говорил, если помните, что вне идеи государства нельзя думать о гражданских делах. Государство основано на общественном договоре, а общественный договор есть эмпирически невозможное событие, хотя в нашем языке мы говорим «люди договорились», «люди вступили в общественный договор». Простите, но словом «договориться» обозначено то, чего эмпирически не может быть, это не может произойти, - люди не могут создать общественный договор путем эмпирических актов договаривания друг с другом, это невозможно. И напрасно поэтому искать в прошлом некое состояние, которое эмпирически случилось, и думать, что мы как историки можем найти то, что наши предки реально, эмпирически, договорились о чем-то, а мы с тех пор являемся наследниками и носителями условий этого договора. Фактически если мы имеем идею общественного договора, то это означает только то, что посредством этой идеи (или в ней) мы понимаем то, чего не можем себе даже представить, — а мы не можем себе представить, что люди договорились. Говоря «общественный договор» или имея идею общественного договора, мы это (то, что не можем себе представить) понимаем, и понимаем в терминах необходимости, - мы не можем мыслить иначе.

…понимание совершается только в «миг», оно совершается в «сейчас», в решающем и определяющем будущее смысле, и нельзя ждать добавления смыслов во времени - во времени смыслы не добавляются.

Приведу простой пример недобавляемости смыслов. В свое время Лев Толстой сравнивал сознание смерти у крестьянина и у современного ему горожанина в пользу, конечно, крестьянина, говоря, что для крестьянина смерть имела смысл, а раз смерть имела смысл, то и жизнь имела смысл. Он имел в виду, что современный человек рассматривает жизнь как бег, устремленный вперед: жизнь якобы состоит в том, что постоянно из открытого зева будущего сюда нечто добавляется. К А добавляется В, к В добавляется С, постепенно выясняются смыслы, образуются истины и так далее. И конечно, если это так, если всякий следующий момент времени есть момент времени, более богатый пониманием, если, например, эксперимент следующей минуты (более точный) уничтожает результаты и значимость эксперимента сегодняшнего дня, то возникают два вопроса. Во-первых, какой вообще смысл сейчас работать, если завтра все равно будет лучше? И тогда, во-вторых, смерть совсем не имеет смысла, потому что ты все время умираешь с поднятой ногой: одна нога у тебя все время поднята, чтобы шагнуть, и тут - обидная подсечка, и ты падаешь мертвым. Какой смысл? Бессмысленно? Конечно бессмысленно, потому что наша реальная сознательная жизнь совершается всегда, имея параллельно некоторый завершенный план бытия, с которым соотносится то, что происходит здесь. Скажем, только перед лицом смерти, перед лицом символа смерти, я могу придать смысл тому, как я живу. Толстой был прав: тот, для кого смерть не является бессмысленной случайностью, а имеет смысл, для того и жизнь имеет смысл.

Мы явно ощущаем себя вечными в таком состоянии, поскольку вечно то, что не сменяется другим во времени. Ясно, что то, что называется вечным, не есть то, что вечно во времени, - это я уже говорил; когда мы в мышлении употребляем термин «вечность», это не означает указание на некие предметы, которые действительно пребывали бы вечно. Я указываю на акты и на состояния, а не на предметы. Но дело в том, что сам человек есть акт, а не предмет, или вещь. В какой-то из наших бесед я назвал человека лицом; теперь я могу сказать: названное мною лицом (в отличие от вещи) есть акт. И мы обнаружили в нем свойство вечности.

Я говорю простую вещь: симфония Малера написана, она, казалось бы, существует, но вы-то прекрасно понимаете, что она существует только тогда, когда исполняется. И книга существует только тогда, когда ее читают, когда она является в чтении, то есть когда кто-то исполняет акт чтения, - она существует в акте исполнения.

Философы называют это актом «второго первого» рождения - нечто родилось только однажды и впервые, и, как ни странно, существует «второй первый раз» рождения, то есть [нечто уже рожденное] рождается заново. Книга, которая родилась, существует тем, что она заново рождается, когда ее читают; буква, означающая осмысленный звук, или слог, - этот слог существует, когда буква читается. И в этом смысле мы живем, повторяя некоторые первоакты, они заново в нас рождаются. В каком-то смысле любой наш акт любви есть исполнение некоего первого человеческого акта любви, мы каждый раз - первые Адам и Ева. Это свойство нашей сознательной жизни, она так устроена.

…наше основное переживание, наше основное призвание в мире и наше основное место в мире состоят в том, что мы завязываем историю актом. Я не говорю, что существует история и мы ее продолжаем, что существует имеющий некие основания механизм, который продолжает действовать, включая в себя все новый и новый человеческий материал, а я говорю иное: мы завязываем историю актом.

Совершенно случайно то, что мы родились там, где родились (в Грузии, например, более того, я родился в Гори, на улице Карла Маркса). Я родился случайно, но до этого существует некая связность, та, которую я называл «неделимое движение истины»; я вхожу в это движение, или завязываю историю на себе, актом. Большая часть этих актов завязывается, совершается в детстве и потом исчезает, уходит куда-то в глубину, в фундамент. Каким актом, чем я завязываю историю? Мы должны отказаться от мысли, что были люди, от них родились другие и актом рождения нечто продолжается. Якобы это есть история: одни люди рождают других людей, люди с определенной культурой рождают людей с этой же культурой - этого нет.

Поэтому для восточной философии термин «мысль» был тождествен пробуждению мысли, или рождению мысли; мысль уже есть и может лишь пробуждаться, или рождаться, или не пробуждаться, но не потому, что ее нет, а потому, что она не пробудилась и мы не завязались с пространством мысли. Значит, я завязался с пространством мысли, когда имел опыт невозможной возможности. Невозможная возможность самого себя, другой мир, другие чувства невозможны, но они - мои невозможные возможности. Или то, что мы называем феноменом невозможной любви, - вовсе не потому, что другой тебя не любит, нет. Просто «не с той ноги» — все так сцепилось, что это невозможно. А сознание того, что это - мое, что это - я, это - часть меня, переживается как сознание, конституирующее, во-первых, мою человечность, а во-вторых, истинное, искреннее, правдивое, правое в своих притязаниях и так далее. 

Скажем, я люблю женщину. Сама попытка, стремление, страсть развить то состояние достоверности, которое есть состояние любви... В любви мы видим то, чего не видит никто другой, и то, что не видно никому, — оно достоверно, абсолютно достоверно для нас. История человека есть история прохождения пути и овладения этим чувством, потому что любовь есть, как и все остальное, искусство, а искусство это строится на моем понимании случайности эмпирических качеств предмета моей любви, - это не они являются причиной моего чувства. Нечто воспринимаемое мною как связанное с этими качествами в действительности есть реализация чего-то совсем другого; это есть в том числе развитие меня самого как человеческого существа, восполнение меня другими людьми или восполнение меня тем, чего я сам не могу. Мы ведь с другими хотим воссоединиться именно потому, что посредством других мы растем, расширяемся, становимся больше самих себя и обретаем те миры, которые мы сами по себе не могли бы иметь.

Именно в такого рода состояниях, которые я пытался описать, человек и делает прорыв к самому себе, способен себя увидеть. Чтобы увидеть себя, конечно, он должен отвернуться от предметов. Это значит, что он должен прорвать предметную видимость, понять, что она является лишь проекцией его сознания и что предметам самим по себе вовсе не свойственно ничего из того, в чем он может реализовать и развить себя как человеческое существо, а priori, или заранее, имеющее в себе некоторые феномены, в том числе феномен совести, феномен добра, феномен любви и так далее. Я сказал бы, что первый шаг мышления есть последовательное и четкое проведение своего рода принципа относительности.

Но есть одна маленькая «закавыка», от которой мы должны отделаться, чтобы далее оперировать словом «мышление», не будучи связанными с некоторыми устоявшимися представлениями. Дело в том, что сами слова «мышление», «чувство», «эмоция», «ощущение», «представление» и так далее получены путем того, что философы называют рефлексивной объективацией, — говоря проще, эти слова получены в результате того, что мы из наблюдений самих себя и своих действий поняли о самих себе. Вот что-то назвали чувством, что-то назвали ощущением, что-то - страстью, что-то - мыслью. Это нам не годится по одной простой причине. Я говорил о такой мысли, которая всегда избыточна по отношению к предметному значению, она больше предметного значения, поскольку содержит в себе освещение самой себя. Например, «я вижу стол» - это утверждение, которое содержит в себе некоторое поле, омывающее значение «стол» и большее, чем этот «стол». Здесь есть еще нечто, условно называемое смыслом или концептом (пока удовлетворимся словом «смысл»).

И поскольку это так, то в каком-то смысле мы можем предположить, что, очевидно, способность мышления не есть в строгом смысле слова способность человека, а есть некоторое свойство этого поля. Если вы вспомните Платона, то под идеями он имел в виду не то, о чем можно сказать: «это то, что у меня в голове». Например, говорят: «У меня есть идея». Мы употребляем это слово в обыденном смысле, но, к сожалению, это обыденное словоупотребление отражается на философских построениях, и философы часто так говорят, предполагая, что есть некоторые особые ментальные состояния, называемые идеями, которые находятся в голове человека. Для Платона осмысленней был другой оборот: не идея у меня в голове, а я в идее. Вместо слова «поле» можете взять слово «идея».

Сознание - это не знание, это - со-знание, это то, в чем мы знаем нечто другое, не зная того, в чем мы это знаем; это то, что сопровождает знание и в чем будет знание (и только там будет, а в другом месте не будет), но [это то,] что мы при этом не знаем. Мы не можем со-знание, то есть частицу «со-» в самом со-знании, превратить в объект. И это есть то самое дополнительное измерение незнаемого, невидимого, ибо мы не видим сознания - мы видим содержание сознания, но мы никогда не видим само сознание.

В этом смысле движение в незнаемом есть движение в измерении сознания - сознания, которое не есть наше эмпирическое сознание, а есть нечто, совмещенное с существованием, с бытием. Если сознание есть то, чего мы не знаем, то оно есть нечто такое, что есть у нас только тогда, когда, в тот момент, когда оно есть. [Оно есть] только в деятельности, живьем, подобно тому, что мы называем собственным умом.

Проблема Арто состояла в поиске тождества с самим собой, то есть в поиске самого себя в неких состояниях. Проходя опыт хаоса, мы должны нечто из него извлечь. Но на каком уровне мы находим себя и с собой отождествляем? Ведь непонятно, откуда приходит и куда уходит то существо, которое обозначено знаком мгновения; это существо явно интермитентно, то есть прерывисто. Нельзя все время быть в состоянии мысли, которое я описывал. В нем наше существование нам несомненно, но мы ведь сразу после этого живем в другом режиме, наши силы сконцентрированы на этот миг, а в следующий миг - рассеяны, наше внимание отвлечено; мы спим, потом просыпаемся, то есть находимся в режиме обыденной, повседневной жизни. Так на чем же основано бытие этого существа, о котором неизвестно, откуда оно приходит и куда уходит? Когда оно есть, оно несомненно, очевидно. Но оно уходит. Куда? А когда приходит, мы не понимаем, откуда оно приходит. Арто говорит, что с несомненностью чувствует - оно существует, но как дать ему органическое соединение наших собственных психических сил (то, что Арто называет коагуляцией) с каким-то постоянством на какое-то более длительное время, чтобы можно было каждый раз, когда мелькнула идея, собрать ее и, например, записать, выразить так, чтобы она получила объективное существование литературного произведения (вместо этого у него, по выражению самого Арто, все время получаются слова на полдороге к пониманию) или чтобы можно было оказаться в состоянии крайнего сотрясения, освещаемого ирреальностью, имея при этом где-то в уголке самого себя куски реального мира. Он называет эти состояния ментальными аэролитами, или метеоритами, то есть предметами, залетающими к нам из другого мира. Откуда они залетают, когда и почему? Мы не знаем. Тем не менее мы узнаем себя только тогда, когда они есть. А где же мы существуем в остальное время? Есть ли мы? Одно из писем Жаку Ривьеру он завершает такими словами: «Довольно, хватит говорить обо мне и моих произведениях, которые я должен создать. Я хочу лишь на самом деле ощутить свой собственный мозг».

Понятно, что поиск такого рода состояний, то есть попытка восстановить тождество с самим собой на более высоком новом уровне, а не на уровне духовной марионетки, которая идентифицирует себя с мертвыми знаками, где все чувства неживые (хотя бы потому, что не твои; они знаки или отбросы чужих чувств или прошлых чувств и состояний), связан с разрушительной работой - работой, предварительно проделываемой по отношению к ставшему корпусу языка и мысли.

…в мысли нет интервала между ее явлением в моем состоянии сознания и тем, как есть на самом деле, то есть тем, о чем эта мысль. Поскольку нет интервала, мы приходим к тому, о чем она, не путем опосредования. Кстати говоря, «неинтервальность» мышления внутри себя самого обозначена знаменитым постулатом Декарта: cogito ergo sum - «я мыслю - я существую». Это не дедукция, не доказательство существования (ведь Декарт предупреждал, что это не силлогизм, хотя там присутствует слово ergo - «следовательно»), а тавтология, или интуиция.

Когда я говорю «кажимость» и «то, что есть на самом деле» и когда ставлю вопрос, откуда вообще такое различение может возникнуть, то тем самым я, во-первых, ввожу философию и, во-вторых, очень древнюю философскую метафору, внутри которой содержится вся философия. 

Эта метафора - знаменитая платоновская пещера. Представьте: вы находитесь в этой комнате и у вас связаны руки и ноги, а голова закреплена в определенной позиции так, что вы не можете ее повернуть. Взгляд ваш устремлен на стену. На нее же падают тени от освещенных предметов. Поскольку вы неподвижно закреплены, у вас нет возможности совершить какие-либо действия, - например, потратить на эти действия сто лет, но затем все-таки обнаружить, что есть источник света, падающего на предметы, а на экране - их тени. Вы вполне можете принимать эти тени за реальность: они движутся. Это и есть платоновская метафора человеческой жизни: мы находимся в пещере, в которой мы видим тени, не зная того, что есть источник света, падающего на предметы, и не имея возможности увидеть этот источник. Здесь обрисована вся ситуация мысли: мыслить - это значит оперировать различением между кажущимся и тем, что есть на самом деле. В прошлый раз я говорил: мыслить можно и нужно только существующее, ведь тени не существуют, они отражения, существует нечто другое.

Обратите внимание на следующую тонкость, но только вспомните то, что я говорил до этого о представлении, когда я различал представление, или восприятие, как предмет психологической науки и выделил ту сторону представления, которая превращает проблему представления в проблему философии, а не позитивной науки: таким элементом было участие каждого, то есть пройденный каждым путь, способность на риск, способность мочь, а не просто желать (мочь, или быть взрослым), - участие каждого в том, каким будет представление. Что такое быть взрослым? Не нуждаться в других наставниках и быть способным самому из себя производить. Кстати, именно так и определяется Просвещение. Кант называл Просвещением не некую сумму знаний, которая распространяется среди людей, среди народа и тем самым его просвещает, — Просвещением Кант парадоксальным образом называл совершеннолетие человечества, то есть то состояние, когда человек не нуждается во внешних авторитетах, не нуждается в том, чтобы его водили за руку, чтобы кто-то другой решал, что ему будет полезно, а что вредно, что ему можно сказать, а что нельзя, потому что он очень уж расстроится и очень обидится.

И тот, кто осчастливил бы людей таким образом: изобрел бы такое лекарство, и всем бы его ввели, — он просто создал бы состояния, которые оказались бы не имеющими никакого смысла и никакой ценности для человека, в том числе они не имели бы ценности просто потому, что на них не было бы печати человека и его труда, усилия. Человеку ценно только то, что он из себя и на себе, оплачивая собой, может иметь или производить. Значит, мы пришли к выводу, что не только нет естественного механизма, но, если бы он даже был, он не имел бы смысла, продукты его не имели бы смысла и значения, мы не могли бы придать этому ценность - это ничего для нас не значило бы. Тем самым оказывается, что то, что я называл другими основаниями вместо отсутствующего естественного механизма, можно обозначить следующим образом: эти основания должны носить смысловой характер, или лежать в области смыслов, - смыслов и ценностей для человеческой жизни и ее воспроизводства в некоем пространстве и времени.

Так вот, я скажу так (и это, может быть, обострит внимание из-за формы и потом, может быть, облегчит понимание; моя осторожность в данном случае необходима, потому что мышление я могу в лучшем случае, если мне удастся, показать, а определить, сказать, что это такое, я не смогу, — можно показать в деле, если повезет): чаще всего мы готовы вечно страдать, лишь бы не страдать, то есть мы готовы испытывать одно страдание за другим, каждое из которых кажется нам случайным, завтра случится что-то другое - и снова случается страдание, но мы готовы страдать, потому что завтра же случится что-то другое. Готовы вечно страдать, лишь бы не страдать, то есть лишь бы не заглянуть в неизбывный корень нашего страдания, в том числе не увидеть, например, то, что мы сами создаем такую ситуацию, в которой всегда уже слишком поздно. Мы будем бегать - бегать по кругу.

Что же это за круг? Это движение, похожее на движение существа, для которого не существует реальность. Для человека, который вечно готов страдать, не существует страдания, оно всегда случайность, так же как не существует смерти. Что это такое - смерть? Это то, что случится, конечно, но когда случится? Не сейчас. И каждый раз это где-то впереди нас, и если случается, то только случайно. Надежда часто ведет нас по этой линии бесконечности. Ведь заглянуть в корень страдания означало бы раз и навсегда чему-то научиться, извлечь опыт, а извлечение опыта есть существование чего-то в некотором завершенном плане бытия, то есть существование полной формой. Не бывает, как вы понимаете, половины или четверти формы; если есть форма, она полная (другим термином я опять возвращаю вас к проблеме акме, или рождения, или ставшегося).