Беседы о мышлении

Мы, за очень редкими исключениями, всегда имеем дело с зеркалами, с зеркальными отражениями, то есть с удвоениями наших собственных представлений. 

Об этом зеркальном мире я расскажу еще одну хорошую байку. Я прочитал ее у уже упомянутого мною аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса. Это сказка «О желтом императоре», и издавалась она в сборнике «Фикция». Такая вот парабола: во времена царствования некоего желтого императора с каким-то сложным китайским именем мир реальных существ и мир зеркальных существ не были отделены один от другого строгой и непроходимой границей. Существа из мира зеркал могли свободно переходить в реальный мир, а существа из реального мира могли свободно переходить в мир зеркал, — так вот перемешанно жили. Потом произошла ссора и началась война между зеркальными существами и существами земными, реальными существами. Эта война длилась очень долго, с большим кровопролитием, с большими усилиями, и в конце концов благодаря полководческому умению и хитрости желтого императора существа реального мира победили существ зеркального мира, нанесли им поражение и в качестве наказания, в качестве контрибуции или проявления победного три-умфа, наложили на них дань. Какую дань? Оставаться навсегда в зеркалах. Была проведена четкая линия между зеркальным и реальным мирами, и зеркальные существа должны были оставаться в зеркалах и строго воспроизводить картины, события и жесты реального мира - это стало их обязанностью. Вы, разумеется, понимаете, что эта сказка является объяснением генезиса зеркал. Но, пишет далее Борхес, сказка продолжается, и в один прекрасный момент где-то в глубине зеркал промелькнет форма, не похожая ни на что в реальном мире, не являющаяся отражением чего бы то ни было в мире.

Я напоминаю тем самым ситуации (о которых я уже говорил), когда мы все время имеем дело с вещами, которые не можем уместить в реальном мире, в наших зеркалах действительно появляются формы, ни на что в этом мире не похожие.

Вернемся к сказке: появится форма, промелькнет какое-то движение, которое не будет ничьим отражением, движение какой-то скользкой змеи, которая не будет змеей, потому что она не похожа на реальную змею, не похожа ни на какую земную форму. И постепенно зеркала все больше и больше будут наполняться событиями и появлениями такого рода ни на что не похожих и ничто не отражающих форм. Потом эти накопившиеся существа вторгнутся в реальный мир, и тогда победят уже не существа реального мира, то есть существа земли, а победят зеркальные существа. Но перед тем как это случится, в глубине зеркал раздастся tintinnio delle armi - тихое бряцание оружия, раздастся его тихое позвякивание. Мы, конечно, не услышим его, но кто-то - услышит.

Фактически я так описывал понимание, когда говорил, что если люди понимают друг друга, то мы не можем представить себе этот акт как передачу сформулированного сообщения в следующую точку посредством внешних знаковых и логических средств. Если не произошла иная передача, которая является условием, предпосылкой возможности первой, знаково-логической, то ничего не произойдет.

Значит, там уже есть понимание. Но что такое «там есть понимание»? Это значит: то же самое состояние в другой точке. Следовательно, мы о другой точке можем говорить как о вложенной в это же состояние. Она — в этом же состоянии. И значит, здесь нет последовательной смены во времени; прошлое тянется в ту точку - оно не безразлично и, с другой стороны, не разделено, как нарезанные ножницами куски листа. Такие куски соединяют: внешние друг другу точки присоединены. В понимании мы не имеем этого [разделения]: если вы понимаете, то вы в том же самом состоянии - оно дано одним актом на многих точках. Тогда мы иначе должны представлять ту пространственность или распростертость нашего континуума бытия, не отделенного от смысла, а именно: мы все время берем бытийные характеристики неотделимо от характеристик сознания, так же как в теории относительности пространственные характеристики берутся неотделимо от временных характеристик, там берется некоторый четырехмерный континуум. По аналогии с этим представьте себе события бытия как совершающиеся в таком континууме, где эти характеристики неразделимы. Акт бытия, или акт сознания, протянут, распростерт (жизнь дается одним актом на множестве точек). Мы должны применить другую пространственную метафору: не разделенное, нарезаемое, гомогенное, изотропное пространство, а пространство «мёбиусное», подобное поверхности, или ленте, Мёбиуса.

Вы знаете, что лента Мёбиуса имеет двустороннюю поверхность. Меня интересует следующее свойство этого пространства: если пустить карандаш по одной поверхности листа, то в итоге карандаш прочертит на обеих сторонах. Это как бы скручиваемое и переворачиваемое пространство, где внешнее оказывается внутри, а внутреннее оказывается вовне.

Эмпирическое сознание - это наросты на ядре в точке пересечения абсолютной реальности и абсолютного «Я».

В терминах эмпирического сознания мы всегда смотрим внешним взглядом на нечто в самих себе, что в действительности, или на деле, имеет другое происхождение, не извлечено из тех предметов внешнего мира, где мы безуспешно ищем основания для точки очевидности, или точки истины. Один из умных французов (не из великих философов) сказал блестящую фразу, которая фактически является определением мысли, или философии: философия есть умение отдать себе отчет в очевидности. Фраза внешне очень невинная и гладкая, но, если вглядеться в нее, она очень сложная и мудреная. «Философия, или мысль, есть способность отдать себе отчет в очевидности» - здесь, следовательно, предполагается, что сначала с нами случается очевидность, а потом, может быть, мы всю жизнь можем потратить на то, чтобы отдать себе отчет в очевидности.

Здесь я ввел пункт, фактически говоря, о некоторой первичной целостности, содержащей в себе то, что я назвал мыслью, очевидностью, истиной, - на эту некоторую первичную целостность нарастает то, что я назвал рефлексивными объективациями, нарастает эмпирическое сознание. Все эти наросты определенным образом кодированы, в них содержатся упаковки многих таких связей, которые возникли и сцепились не контролируемым нами образом, - сцепившись и упаковавшись, они ушли в предметы, то есть вовне нас.

Текст есть нечто, в чем в силу неразрывности существует уплотнение пространства и времени, которые эмпирически раздроблены и отделены. Ведь что такое пространство? Пространство есть всегда одно, отделенное от другого, — это разные точки пространства. Время - это моменты сменяющейся последовательности: когда есть один момент, нет второго, предшествующего момента. А здесь мы имеем дело с некоторым вертикальным срезом, в котором осуществляется полнота бытия. В то же время она неотделима от существования и немыслима вне существования, и, конечно, только такая полнота и может иметь некую действительную силу и порождать, — например, как произведение рождает автора произведения. Если бы само произведение не было бы текстом, состоящим из такого рода уплотнений, не было бы особым пространством и временем, некоторым - назовем условно - сильным пространством и временем, оно, конечно, не было бы способно рождать нас самих, рождать в нас то, что естественным путем в нас не рождалось бы, что не рождается в нас от родителей. К этому напомню уже приведенную однажды замечательную фразу Данте о том, что в строгом смысле слова потомство души не имеет.

Оговорю еще одни момент, прежде чем взяться за текст: не случайно у Кьеркегора возник один простой вопрос, который есть транспонирование, или перелицовка, сократовского требования «познай самого себя». Я поясню этот пункт, приведя метафорическую ситуацию, которую строит Кьеркегор. Он выстраивает сцену, где решается такой вопрос: представьте, говорит он, человека, который ничего не знает о христианстве, который не крещен и к душе его никогда не прикасалось христианское вероучение, а с другой стороны, представьте молодого человека, который должен проходить конфирмацию. И в католической, и в протестантской церкви есть второй акт после крещения - конфирмация, когда уже сравнительно взрослый человек лет четырнадцати подтверждает акт своего крещения сообразно своей воле и своему сознанию, то есть он крестится по своему собственному согласию, а может и не креститься. Так вот, спрашивает Кьеркегор: кто из них больше способен стать христианином, чья душа более способна к подлинному христианству? И отвечает на этот вопрос: конечно, первый, тот, который ничего не знает. Почему? Потому что второй уже знает, что он христианин, и это очень опасно - уже знать, что ты кто-то. Эта перелицовка сократовского «познать самого себя», которое означало: будь докой, наловчись в умудренном неведении, научись не знать - потом это стало называться docta ignorantia («ученое незнание»).

В варианте Кьеркегора такая ситуация называется «смертельной болезнью», то есть он проницательно называет смертельной болезнью то, что мы знаем свое знание, - это может быть большой преградой к тому, чтобы узнать что-либо о себе. Почему? Потому что мы уже знаем и удовлетворены этим знанием, и поэтому тот, кто не крещен (он совсем ничего не знает), пластичней и лучше может усвоить христианство, чем тот, кто уже якобы знает, ведь ему нужно узнать свое незнание, а это очень трудно, когда уже знаешь, и это для большинства людей почти что невозможно.

…что же происходит тогда, когда мы понимаем, мыслим тем или в том, что невозможно себе представить, невозможно себе вообразить, что не может быть ничьим реальным психологическим состоянием и что содержит в себе некоторые искусственные образования, то есть искусство в широком смысле слова? Мысль является искусством в широком смысле слова, техносом и, я бы сказал, текстом сознания, организованным текстом, который способен нечто порождать. Во-первых, такой текст сознания сам явно рождается в акте чтения текста, то есть когда мы совершаем акт «я мыслю, я существую», и, во-вторых, именно он рождает нечто, а не натуральная, или природная, последовательность явлений.

Так вот, жизнь нашего сознания представляет собой целое, связанное изнутри некими соответствиями, или корреспонденциями, как выражались французы, и все наши мысли, если они у нас есть, существуют в некотором поле. Мы в него можем включаться или не включаться. Это означает, что любой достаточно серьезно и на достаточную глубину проделанный опыт сознания порождает в том человеке, который его проделал, мысли, которые мыслились другими раньше, или мыслятся другими рядом, или будут мыслиться потом. Если мысль идет по руслу жизненного смысла и значения мыслительных конструкции, она устроена таким образом.

Ты не можешь в принципе подумать ничего того (если подумал глубоко), что уже не думалось кем-то другим. И это не значит, что ты кого-то повторяешь, это не означает, что на тебя кто-то влияет, не означает заимствований по одной простой причине: мысли вообще не рождаются из мыслей, идеи не рождаются из идей, и не существует никакой филиации идей, - нельзя мысль породить из мысли. Мысли, рождаясь, корреспондируют, перекликаются. Есть простой психологический опыт: можно заставить вас говорить не то, что вы думаете, можно заставить вас поступать не так, как вы хотите. Но нельзя изменить вашу мысль: вы ее можете скрыть, вы ее можете исказить, вы ее можете забыть - все что угодно, но не изменить. Нельзя изменить и волю. Это происходит даже в обучении знаниям, и в религиозном опыте это происходит. Никакой заповедью нельзя создать убеждения - убеждения не внушаются заповедями, хотя заповеди существуют; убеждения возникают другим путем - из собственного опыта мысли и сознания человека, и, возникнув, они могут совпасть с заповедью, и человек понимает заповедь. Фактически существует обратный закон: повлиять мысленно ни на кого невозможно, потому что все растет только из самих людей, из некоторого внутреннего источника, растет путем труда и борьбы. Поэтому, собственно говоря, и существуют смыслы: идеи для нас имеют смысл, ценности имеют смысл и так далее.

С одной стороны, у нас абсолютно мертвое прошлое, включающее в себя то, что не реализовано и чего поэтому никогда не было. Так, скажем, в романе Пруста сцена танца девушек грудь к груди, - если она не была понята (а понята она может быть только путем трансцендентального воображения, путем построения, создания некоей конструкции, которая индуцировала бы понимание), тогда эта сцена осталась мертвой, мертвым прошлым. А с другой стороны - абсолютное будущее; то есть то будущее, на которое мы не можем больше воздействовать, является абсолютным. Мы делаем нечто, и, вместо того чтобы нечто случилось или создалось нами, все повторяется, - это и есть «не воздействовать на будущее».

Я говорил, что именно перед чем-то рождающимся у нас есть предназначение и призвание. Если коротко, то это предназначение состоит в том, чтобы дать ему (рождающемуся) родиться, и оно является нам в виде уникального опыта, распутать который можем только мы, и, следовательно, только мы можем дать тому, что рождалось, не уйти в небытие. На философском языке, в понятиях которого очень трудно бывает узнать жизненную «изнанку» (эти понятия - о том, что мы можем испытать и в других терминах, в других выражениях, более жизненных), это называется способностью человека к бесконечной определимости, или бесконечной ценностью морального лица. Этими словами обозначается то, что этот опыт бесценен, бесконечно ценен. Кстати, именно поэтому нельзя убивать - не по законам плоской морали (ведь сама мораль есть следствие того, как мы устроены), не потому, что это банальное правило общежития, чаще всего нарушаемое, а потому, что есть онтологический запрет. Любое существо бесценно, если и поскольку оно - в точке бесконечно определяющегося только этим существом опыта. Для существа этот опыт очень труден, и часто это существо избегает его путем самоубийства или путем доноса на самого себя, но иногда мы помогаем ему, освобождаем его от бремени ответственности и бремени свободы, [таким образом] убивая.

Метафизика — странное искусство и странное ожи-дание. Ведь мыслить - это означает быть подвешенным в некотором беспредметном состоянии и быть способным ждать. Ведь все, что мы делаем, преходяще и гнило, вы помните в Екклесиасте:«Все суета сует». Но там есть интересное предупреждение, которое фигурирует языково, но его можно прочитать и по смыслу. Что является внутренним стержнем этого рассуждения? Для отличения от «суеты сует» вводится мысль, что все вещи - в труде, а все сделанное - это прах и суета. В действительности есть нечто, что в постоянном труде, это как бы вечное рождение, и все время — в вечном рождении. Все родившееся преходяще, все родившееся - суета. Тогда состояние видения действительности есть состояние способности ждать, не вносить ничего непосредственного, никаких возгласов и восклицаний, ничего того, что англичане называют «acting out», то есть разрешением посредством разыгрывания вовне или компенсации (скажем, мысль как компенсация чего-то, мысль как способ показать самого себя, мысль как сублимация), - короче говоря, ничего «скорого», только то, что находится в труде. Я говорил, что нельзя ускорить течение меда, никакими усилиями нельзя сделать так, чтобы он тек скорее, чем течет. Мы можем только ждать. Ожидание тогда есть некое ожидание того, что наша подвешенность (меня, еще кого-то, энного числа людей) индуцирует в мире нечто, отличное от того, что случается сцеплением потока естественной необходимости.

…наше фундаментальное, или существенное, мышление и участие его в том, что с нами случается, то есть участие его в нашем бытии, основывается на незнаемом. Вообще философия, или философствующая мысль, - занятие, имеющее дело с незнаемым. Ранее это незнаемое я назвал невидимым. Я сказал: есть некоторые переживания, отсутствие которых нельзя восполнить никаким самым мощным умом. Тем самым я указал на простую вещь: есть то, чего нельзя знать из понятий, нельзя получить наблюдением и обобщением наблюдений. Например, добро нельзя знать из понятий, нельзя даже построить понятие добра и нельзя его получить из наблюдения. Это - незнаемое, но я его сознаю и в этом смысле как-то знаю, это - знание незнаемого.

Обратимся к примеру Анри Пуанкаре. Представим себе, что есть плоскость, на которой живут плоскостные существа. Они движутся на этой плоскости, и движутся таким образом, что меры, посредством которых они измеряют свое движение к какой-то точке Х, сами сокращаются по ходу их движения. Поскольку эти меры сокращаются и сами существа сокращаются (будем так считать), они никогда этой точки не достигнут. Замените здесь слово «точка» словом «реальность», и тогда вы получите, что они не придут к этой реальности; в их представлении это - бесконечность. В одном месте Пуанкаре говорит, что одному умному человеку, однако, пришла в голову мысль: простите, это же одно измерение, есть и другие измерения, давайте посмотрим «сбоку».

Приведу цитату из Мандельштама. Он говорил ,что самое большое честолюбие художника - это существование.
...то есть существовать в том, что ты делаешь, существовать в том ,что ты думаешь, существовать в том ,что ты чувствуешь, - ведь чаще всего мы живем чужой жизнью, а не своей: мы думаем чужие мысли, питаемся обрывками или отходами чужих чувств.
"Цените существование вещи больше, чем саму вещь". И ценить свое собственное существование больше самого себя.
Как же это?
Сам я и есть существование! Простите, но если сам я как раз тот, у которого - полумысли, получувства ,у которого нет никакой мощи на то, чтобы нечто сделать до конца ,чтобы оно стояло на ногах, - тогда это все-таки я, но несуществующий.

Аплодисменты ведь чаще всего обозначают свернутое сознание, в которое, как в выхлопную трубу, выходит газ. Это восторг перед самим собой: "Ах, какой я молодец, что способен понимать то, что я слышу". Зритель прежде всего аплодирует самому себе, тому чувству эляции, которое его охватило. Такая эляция на самом деле таинственна. Она что-то говорит, но узнать о том, что она говорит, можно только в одиночестве, в молчании. Пруст, считая восприятие произведения тоже произведением, творчеством, писал, что произведения, как и восприятие произведения, являются детьми одиночества и молчания, а не ясной мысли, не манкированного намерения.

Мы готовы бесконечно страдать, лишь бы не страдать, потому что посредством страдания мы избегаем большего страдания. Нам страшно заглянуть в самих себя и узнать, что я всегда буду страдать или, как говорит Будда, «все есть страдание». Человеческое «я» вращается как белка в колесе, не видя реальности и предпочитая очередную утешительную ложь. Почему? Чтобы не страдать и жить все время страдая. Я говорил вам, что это как в аду: мы не умираем один раз, а вечно умираем. Ведь смерть со славой, о которой говорил Руставели, отличается от другой смерти тем, что мы умираем раз и навсегда. А мученику в аду не дано умереть или наконец-то перетерпеть страдания: он должен вечно это повторять.