Mindhunter: Inside the FBI Elite Serial Crime Unit

В 1950-х Эдвард Гин проживал в уединенном, находящемся на отдалении от остальных домике в фермерском сообществе Плейнфилда, штат Висконсин, с населением всего 642 человека. Незаметно для всех он начал свою криминальную карьеру с расхищения могил. Особенно его интересовала кожа с трупов, которую он удалял и дубил, после чего сам в нее драпировался. Кроме того, кожей он украшал имевшийся у него портновский манекен и всякую домашнюю утварь. Затем Гин вдруг решился на операцию по смене пола – нечто невероятное, по меркам Среднего Запада эпохи 1950-х, – но это показалось ему не слишком практичным. И тогда ему в голову пришла еще одна гениальная идея: сшить себе костюм из живых женщин. Кое-кто считает, что таким образом он хотел превратиться в свою уже покойную, но при жизни деспотичную матушку. Ничего не напоминает? Некоторые идеи из этого дела перенял Роберт Блох для своего романа «Психо» (затем воплощенного в одноименном фильме Хичкока, ставшем классикой) и Томас Харрис для «Молчания ягнят». Кстати, Харрис услышал о случае Эдварда Гина из первых уст на наших занятиях в Куантико.

Одна из первых вещей, которым обучают каждого стажера, – агент ФБР стреляет только на поражение. В основу этого правила легли принципы столь же строгие, сколь и логичные. Если вытащил оружие, значит, принял решение стрелять. Если же счел ситуацию достаточно опасной для пальбы, значит, она достаточно опасна и для того, чтобы отнять чужую жизнь. Когда выхватываешь ствол, некогда неспешно прикидывать траекторию или просчитывать варианты, а попытки лишь припугнуть цель в попытке ее нейтрализовать слишком опасны. Нельзя рисковать ни своей жизнью, ни жизнью потенциальной жертвы.

Перед уходом смотритель захотел нам показать еще кое-что. В Джолиете, как и во многих других тюрьмах, проводился психологический эксперимент с целью выяснить, уменьшают ли агрессивность мягкие пастельные тона. Идея основывалась на мощном научно-теоретическом фундаменте. Выяснилось, что в комнате с розовыми и желтыми стенами даже самые крутые качки из рядов полиции не в состоянии поднять свой обычный вес.

Смотритель отвел нас в комнату в конце тюремного блока и сказал:

— Вот эта розовая краска лишает убийцу его агрессии. Затолкай его в такую комнату, и он прямо сразу станет спокойным и пассивным. Загляни внутрь, Дуглас. Что ты видишь?

— Я вижу что стены покрашены так себе, — сообщил я.

Он ответил:

— Да, так и есть. Видишь ли, им не нравится этот цвет. Они обдирают краску и съедают ее.

Любой полицейский допрос — это борьба умов; каждая сторона старается склонить другую к нужным высказываниям. Чтобы выработать индивидуальный подход к каждому заключенному, человека сперва нужно оценить. Праведный гнев или взывание к совести здесь не помогут («Ах ты садистское чудище! Ты что, съел его руку?»). Нужно понять, за какие ниточки следует дергать. С одними, вроде Кемпера, можно говорить прямолинейно и по существу, если дать им понять, что вы владеете ситуацией и вас не надурить. С другими, наподобие Спека, я выработал наступательный и агрессивный подход.

Итак, мы сидели в переговорной, но Спек по-прежнему делал вид, что не обращает на нас никакого внимания. Тогда я обратился к его адвокату. Он был открытым и коммуникабельным человеком, умеющим разговорить враждебно настроенного клиента. Кстати, подобные качества, среди прочего, являются важным требованием к переговорщикам с преступниками. Я заговорил о Спеке так, как будто его вообще не было с нами:
— Вы вообще знаете, что сделал ваш подопечный? Убил восемь телочек. И некоторые из этих телочек были очень даже ничего. Он отнял у нас восемь сочных задниц. По-вашему, это честно?

Ясное дело, Бобу мои слова не слишком понравились. Он не хотел опускаться до уровня преступника и тем более порочить честь усопших. Конечно же, я был с ним солидарен, но в таких ситуациях остается только выполнять свою работу.

Адвокат оплатил мне той же монетой, и мы принялись обмениваться подобными репликами. Если бы речь не шла о жертвах жестокого убийства, нас сочли бы парой юнцов за беседой в школьной раздевалке. А это уже меняет характер беседы с подросткового на гротескный.

Спек слушал нас, то и дело качая головой и хихикая, а потом вдруг сказал:

— Вы оба долбаные психи. Кажется, мы не такие уж разные.

Лед тронулся, и тогда я повернулся к нему:

— Как, черт возьми, ты умудрился одновременно трахнуть восемь баб? Что ты ешь на завтрак?

Он смерил нас презрительным взглядом, точно парочку наивных онанистов.

— Да не всех я трахнул, напридумывают тут. Только одну.

— Ту, что на диване? — уточнил я.

— Ага.

Сколь бы грубой и отвратительной ни выглядела моя тактика, но для меня стало кое-что проясняться. В первую очередь, несмотря на свою враждебность и агрессию, Боб не считал себя крутым мачо. Он прекрасно знал, что не смог бы одновременно управиться со всеми дамами. Он был прагматиком — и потому решил изнасиловать всего одну. Судя по фото с места преступления, он выбрал ту, что лежала лицом вниз на диване. Для него она уже была обезличенным телом. С ней не приходилось вступать в контакт как с человеком. Еще мы можем сделать вывод, что он был не склонен к выработке сложного и продуманного плана. Слишком легко относительно простое и успешное ограбление скатилось к массовому убийству. Он признал, что убил девушек не в сексуальном угаре, а с целью избавиться от свидетелей. Когда домой вернулись и другие девушки, одну он запрятал в спальню, а другую — в кладовку, словно в загоны для скота. Он и понятия не имел, как ему выбраться из осложнившейся ситуации.