Цемент

В романе советского писателя, лауреата Государственных премий СССР Федора Васильевича Гладкова (1883-1958) "Цемент" (1925), передана героика трудовых подвигов рабочего класса, сила вздохновляющих идей Коммунистической партии, созданы образы коммунистов.

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,3

83 оценки

5
16%
4
31%
3
35%
2
8%
1
10%

Ваша оценка

Прочитали 100Хотят прочитать 173

Рецензии

red_star
3 июля 2019
Любовь и бремсберг
На фабрике, в шуме стозвонном
Машин, и колес, и ремней,
Заполни, с лицом непреклонным,
Свой день, в череду миллионном
Рабочих, преемственных дней!
В. Брюсов, "Работа", 1917
Наша страна, обычно находящаяся несколько в стороне от центра мировых событий, время от времени взрывается и удивляет весь мир. При этом культура наша странно зависит и страдает от этих взрывов – каждый из них посылает волны влияния в окружающие пространства, что твои круги на воде, но в самом эпицентре то, что эти самые круги посылало, обычно забывается, затирается, проваливается куда-то в культурный слой. Иногда забывается так сильно, что какие-то вещи создаются будто бы заново, без оглядки на то, что уже существовало. Культура бесконечно обновляемого палимпсеста.
Вот и «Цемент» куда-то провалился, а может это я такой необразованный (но вряд ли кто-то будет всерьез утверждать, что это произведение прочно вошло в канон отечественной литературы). Узнал я о нем из книги зарубежного исследователя о культурной политике 20-30-х - для него, исследователя, это произведение было важным и знаковым, но не как произведение художественное, а как артефакт, книга, задним числом объявленная предтечей соцреализма.
Да, это артефакт, да, это что-то неживое, окаменелое. Но неужели вас не трогают римские мозаики? Мамонтята из вечной мерзлоты? Что-то целое, незатертое, не туристическая достопримечательность, отшлифованная миллионами рук и глаз до состояния невероятности? Если да, то это книга для вас.
Автор несколько раз брал в руки топор и рубил язык, как минимум в 1938 и 1940, упрощая и подгоняя под современный ему политический момент. Думаю, что рубил он не только язык, но и акценты менял, было бы интересно найти текст в издании 20-х, а не из переиздания 70-х. Но и стесанном виде язык выбивается из-под натянутой маски, рвет покровы, оглушает советскими ревущими двадцатыми, без джаза, но с ритмом, ритмом нового мира.
Книга удивила меня с самого начала. Фабула проста, понятна и чудовищное количество раз опробована – герой возвращается и все налаживает, все, что расселось, развалилось в его отсутствие. Что твой Одиссей, ей-богу, даже за целомудрие жены Глеб тоже опасается, да все женихов ищет. Поэтому, ясное дело, не фабулой тут можно восхищаться, и даже не языком, мало ли сочных, колоритных книг? Но есть тут верно схваченное настроение, жизнь людей в необычных обстоятельствах, которой, вопреки синтаксису и политзадаче, веришь.
Вот Глеб идет к заводу после трех лет в Красной Армии, в буденовке и в ожидании. Вот он идет к заводу, а само описание местности – море и горы, юг и цемент – не может не вызвать у меня узнавания. Это же Новороссийск, он, это тот пыльный завод, который я столько раз видел ребенком из автобуса, в толчее и дикой жаре на маршруте Новороссийск – Геленджик, еще не отойдя от двух суток в поезде. Как странно тесен мир.
Вот он идет его оживлять, заставлять людей работать, хозяйничать, гонять. А пока вокруг козы да куры, да равнодушие. Завод мертв, машины стоят, цеха разграблены, люди кричат, заседают, рядятся, склочничают.
Жена – в женотделе, ребенок – в детсаду, все другое, все изменилось, схлопнулось, уменьшилось. А он пришел, подумал, раскачался да и запустил. Нет, конечно, он в процессе простил смертельного врага, сцепился с толпой карьеристов и равнодушных, не понял жену, не справился с собой. Но могло ли это его остановить?
В книге много крови, смерти, хотя война вроде бы закончилась. Уплотнения, реквизиции (сама сцена резко напомнила раскулачивание из «Поднятой целины»), мятежи, недобитки. Повешения, болезни, самоубийства. Несправедливая партийная чистка (автора, насколько можно судить, также из партии вычистили в начале 20-х), примат общественного над частным даже если речь идет о собственном ребенке, неврозы от введения НЭПа. И открытая, лютая взаимная ненависть партийного функционера и одухотворенного Глеба. И обо всем об этом автор говорит открыто, слово «лакировка» еще не вошло в наш быт, противоречия не скрываются, подчеркиваются и выставляются – это было явно утеряно в последователях, если уж считать Гладкова предтечей.
И чудо общего труда (вы не поверите, тут тоже дрова, только не из Боярки в Киев, как у Корчагина, а с гор в бухту, посредством бремсберга), общей радости от пуска завода. Радости со слезами для главного героя, ведь, кроме этого, у него ничего и не осталось – друзей он себе не заработал подвижничеством.
Мир наших двадцатых, от пустоты к ресторанам с оркестром за пару месяцев, от экосо и РЕКАПЕ до концессий и турецких фелюг, от голода к возвращенцам (в романе пускают к нам пароход казаков и солдат). Одно слово "шрапнель" для перловки чего стоит. Горячий, полыхающий роман, магма да и только.
Читать далее
61 понравилось
2,5K
DeadHerzog
12 декабря 2019
Прометей освобожденный, или Красный воздух
Ознакомиться с этой далеко не развлекательной книгой стоит ради одного только языка - богатого, сочного, образного. Редкие, но меткие вкрапления описаний элементов окружающей природы созвучны всему происходящему, а не вставлены за ради красивости, но и не сами по себе, а отражают настроения героя и его миросозерцание: саму по себе природу по этим описаниям представить все-таки трудно, настолько они метафоричны. Иногда ловил себя на мысли, что это просто белый стих или стихи в прозе - настолько легко чувствовался внутренний ритм, четкая и мощная поэтика. Федор Гладков как будто экспериментирует, составляя из разных слов и определений уникальные катахрезы, нестыкующиеся сочетания, создавая новые значения и новые знамения. Сразу вспоминаются неизвестно чьи слова: дабстеп-это подсознательная тоска молодого поколения по шуму работающего завода. Вот здесь тоже читаешь и чувствуешь этот дабстеп и эту тоску. Уже не футуризм, но еще не соцреализм - что среднее, сродни платоновскому Котловану .
Впечатляет обилие и разнообразие бытового разговорного языка первой половины двадцатых, активное использование суффиксов и приставок для создания новых слов, не всегда понятных, и использования старых в неведомом диком смысле. Даже убогий пролетарский канцелярит, за употребление которого просто хочется в рожу плюнуть и кирпичом добавить, здесь выглядит вполне уместным: наверняка именно так и говорили, такие фразы пользовали, такая трескотня стояла в разговорах - благо Гладков не из вторых рук все рассказанное берет, а сам в подобном участвовал, да и книга написана буквально по горячим следам, еще Ильич не помер. Диалоги отдают театральщиной, вроде как каждый поперек батьки пытается толкануть речь и задвинуть философию, но поскольку текст скорее поэтический, нежели приземленная проза, то все это представляется вполне уместным.
Впрочем, долго читать книгу не так-то легко - возникает ощущение, что ты обдолбанный, причем трава не самая лучшая, иначе с чего бы эйфория временами сменяется приступами дурноты, жажды и жора. Персонажи слишком часто смеются без причины и непонятно - это признак тотальной шизофрении, дурачины или просто клятые большевики чем-то окуривали народ? Особенно показателен момент, когда все действующие лица "не могут сдержать радостной улыбки" при получении винтовки с патронами.
В книге наличествуют множество явлений, специфических для зари НЭПа - стремительное закостенение советского аппарата, конкурирующие компетенции, и особенно конфликт индивидуального и коллективного (идейного), голод в городах и Поволжье, продразверстки любой ценой, восприятие новой экономической политики как предательства дела революции, партийные чистки и многое другое, зачастую даваемое фоном и вскользь.
О чем книга? О врагах. Враги в собесе, враги в наркомпросе и промбюро, враги в совнархозе, райлесе и совнаркоме, все, кто не с нами - враги, и те, что с нами - тоже враги, только хорошо замаскировавшиеся; враги в продкоме, эркаи и главцементе, и только в Москве - Ленин в ушанке. Обыватели ходят, играя бровями при встрече, явно замыслили социал-предательство, бюрократы окопались, днем и ночью проталкивают кооперацию, концессии и спекуляции, чека спит, функционеры вставляют палки в колеса. Эта книга - о ненависти. Ненависть движет главным героем Глебом Чумаловым. Три года он сражался на фронтах и привык ненавидеть своих врагов, но вернулся и ненависть никуда не делась, просто приобрела другие формы: сто оттенков серого. Непонимание и злость к жене, которая не дает и строит из себя новую женщину, тревога по отношению к нэпманам и сверкающим витринам - разве за это боролись? отвращение и гнев к переродившимся коммунистам с портфелями в конторах, недоверие к спецам. Но Глеб правильно использует эту ненависть - в качестве топлива для работы, для строительства. Потому как хорошее надо строить из плохого, больше ничего просто нет. Так что книга о созидании.
В Цементе немало емко выписанных персонажей. Сам герой, солдат, вернувшийся на завод и сражающийся гидрой советской бюрократии; его жена, ставшая женотделовкой и кипучим организатором; местный функционер, предисполкома, монолитный, квадратный карьерист и насильник с оловянными глазами; руководитель какого-то планбюро, забаррикадировавшийся за революционной терминологией, с мертвой маской вместо лица; чекист, которого все боятся и который ни черта не делает - он колеблется вместе с линией партии и НЭП ему не страшен; дерганый популист и агитатор, мутящий рабочих не понятно на что; руководительница женотдела, поймавшая нервный срыв на фоне пришествия витрин, спекулянтов и нэпманов; бывший инженер завода, старый седой технарь, словно сотканный из паутины и тлена. В принципе, не трудно сделать пьесу из всего этого красного бедлама - было бы посильней, чем Фауст Гете.
Впечатлила линия с женой героя, которая от забитой бабы с борщом и дитятей становится настоящей коммунисткой, борцом за права женщин. Очень здорово выписан конфликт с вернувшимся с войны мужем, его (мужа) постепенная трансформация (не важно, реальная или нет) в спутника и более-менее равноправного партнера. Если б Гладков взял бы этот конфликт как сюжетообразующий, могло бы получиться не только очень круто, но еще и на века, потому как в нынешней конфигурации книга как комар в янтаре - красиво, но мертво.
Есть другой конфликт - между двумя братьями, один из которых белый полковник (здесь все белые офицеры полковники, что добавляет немало лулзов), устраивающий восстания против красных, а другой - перековавшийся интеллигент, но выражен он довольно убого, отдает штамповкой, да и проходит где-то на периферии. Стоит отметить амбивалентное отношение Гладкова к офицерам - они, конечно, ужасные негодяи, кровь капает у них с клыков и штыков, но при этом они принципиальны, способны на благородные поступки и в плен попадают с чувством собственного достоинства, видно сам с такими сталкивался.
Несмотря на мою высокую оценку и немалое удовольствие, полученное при чтении, советовать я ее никому не буду - книга весьма своеобразная, на любителя покопаться в исторических свистелках и для фаната всей этой безумной и безумно интересной эпохи. Ближе к концу она становится чрезмерно утомительной, концентрация двадцатых годов здесь такая ядреная, что аж слезы из глаз и унутре все волнуется. Так что с дозировкой осторожней - запивайте молоком.
Читать далее
37 понравилось
2,1K
litera_s
5 апреля 2026
не стоит прогибаться под изменчивый мир
Роман для тех, кто

Всё, что я узнала о «Цементе» Гладкова, я узнала против своей воли…
А, стоп, это уже где-то было. Загляните сюда, чтобы узнать предысторию.
Во время чтения Крученых я, нервно хихикая и праведно негодуя жаловалась коллеге-филологу, а потом, ведомая любопытством, пошла смотреть фонд нашей городской библиотеки.

Интересный факт: судя по количеству экземпляров, их запылённости и хрусту корешков, книгами ни разу не воспользовались. Что ж, теперь, после прочтения, я могу с уверенностью заявить: и правильно! Но пойдём по порядку.
Социалистический реализм, как художественное направление, тесно связан с политикой партии. После революции 1917 года, «Ленин-Партия-Комсомол» стало лозунгом на приличный срок. Поэтому в романе «Цемент» вы встретите не только упоминание главного строителя коммунизма, но и ссылки на его труды, например «Детская болезнь «левизны» в коммунизме». Так что мы тоже не обойдем стороной один Ленинский документ о цензуре.
И это очень показательно, т.к. вплоть до развала СССР, цензура преследовала русских писателей. Интересующийся человек вспомнит эту невероятную, погибшую плеяду: А.Блок, В.Маяковский, Н.Гумилёв, О.Мандельштам, Е.Замятин, М.Булгаков, да можно бесконечно перечислять… И если вкопаться поглубже, то вы непременно согласитесь с М.Чудаковой: «Крупного писателя запугать невозможно, его можно только убить, а средний писатель, он приспосабливается». Поэтому вся официальная литература нового времени либо максимально шифрует и приглаживает действительность, либо просто перестаёт официально создаваться, переходит в подполье. Так было в своё время с комедией «Горе от ума» Грибоедова, ходящей по рукам «в списках», так появился самиздат в советское время, и это же ждёт нас в ближайшем будущем.
Считается, что главный писатель советского периода – Максим Горький (тут сделаем оговорку, что Пешков был в постоянных конфликтах с властью, а его настоящие дневники были безвозвратно утрачены), и как художественный метод, соцреализм начинается с его романа «Мать» (1904), хотя официально отсчёт ведётся с 1934 года и прошедшего в Москве «Всесоюзного съезда советских писателей», ознаменовавшего создание единого Союза писателей СССР и утверждение социализма как основного творческого метода.
«По словам Пастернака, этим Маяковского «стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине». Это стало, прибавил он, «его второй смертью. В ней он неповинен». Под второй смертью Маяковского Пастернак имел в виду то, что положение первого поэта Советского Союза повлекло за собой обязательное очищение его биографии в соответствии с нормами социалистического реализма; он перестал быть живым поэтом, стал памятником, именем которого называли города, улицы и площади. Канонизация произошла в эпоху, когда большевики вовсю занимались созданием народных кумиров. В каждой области выбирался один образец, который должен был служить примером. Рабочий номер один – Стаханов, трактористка с тем же порядковым номером – Ангелина, хлопкороб – Мамлакат, клоун – Карандаш, диктор – Левитан, режиссер – Станиславский, летчик – Чкалов, пограничная собака – Ингус и так далее. Точно так же у советской литературы было два рабочих-ударника: поэт номер один Владимир Маяковский и прозаик номер один Максим Горький»
Вот так в литературе появляется имя Фёдора Гладкова. Идеальный ученик системы, он становится автором произведений, которого власть поддерживает и продвигает в народные массы. При этом, начиная с первой публикации в 1925 году, постоянно переписывая свой роман в соответствии с требованиями партии. Мной он был прочитан в издании Москва: Просвещение, 1986, имеющим следующий комментарий: «При жизни Гладкова роман издавался 36 раз. В каждое новое издание автор вносил многочисленные изменения и исправления. Дважды кардинально перерабатывал своё произведение. В настоящем издании роман воспроизводится последняя прижизненная редакция романа (1958)».
Он является учеником М.Горького и его «Цемент», по мнению того же Алексея Максимовича, считается первым романом новой эпохи, в котором «крепко взята и ярко освещена наиболее значительная тема современности – труд» (из письма М.Горького, Соренто, 1925).

Это была преамбула, перейдём же к основной части. Анализ и комментарий романа. Текст я буквально взяла на карандаш, исчеркав пометами в процессе чтения. Потратив на это всего два дня, так как произведение небольшое (в моём издании – стр. 5- 207).
Мой внутренний филолог разрывался между двумя видами анализа: литературоведческим и лингвистическим (тем более, что текст романа изобилует новейшими словечками эпохи в виде аббревиаций и сокращений). Но, пожалуй, постараюсь использовать всего понемножку.
Первое, на что мы обращаем внимание – это вариативность текстов. Как я уже писала выше, каждое последующее издание романа отличалось от предыдущего. Поэтому мы, как читатели, очевидно можем расходиться в мнении о прочитанном, не только по индивидуальному впечатлению, но и буквально читать разный текст. Тем не менее идея, герои и изображаемые события конечно же не поменяются: в центре сюжета герой труда, настоящий ударник и бывший военный – Глеб Иванович Чумалов. Вернувшись домой и придя в ужас от увиденной разрухи, он решает заняться делом и восстановить цементный завод. Ну, как говорится, и флаг ему в руки, тем более, что в повествовании они встретятся нам ещё не раз, включая финал: «Глеб схватил красный флаг и взмахнул им над толпою».
Стиль Фёдора Гладкова во многом напоминал мне другого писателя, любимого мной за непревзойдённый авторский синтаксис, и имевший в параллель Гладкову схожую судьбу – Андрея Платонова. Особо выделяются в тексте описания пейзажей. И я даже не буду далеко ходить за примером, вот первый абзац «Цемента»:

Так же, как три года назад, в этот утренний час раннего марта море за крышами казарм и аркадами завода кипело солнцем, а воздух между горами и морем был винный, в огненном блеске. И голубые трубы, и железобетонные корпуса завода, и рабочие домики Уютной Колонии, и ребра гор в медной окалине плавились в солнце и были льдисто-прозрачны.
И для сравнения «Котлован» Платонова:

Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять свое будущее. Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге — в природе было такое положение. Вощев не знал, куда его влечет, и облокотился в конце города на низкую ограду одной усадьбы, в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе.
Но есть проблема. Любой диалог у Гладкова оказывается вырванным из пространства, в котором находятся герои. Диалоги в основной своей массе живые, эмоциональные, с часто брызжущими экспрессией словечками (несколько раз врывался казачий и кавказский акценты, но были они вписаны искусственно и как будто для галочки), тем не менее всё время прерывающиеся художественными описаниями неба, моря, растений и завода. Что тоже, кстати, очень специфично. По идее, восстановление завода должно быть главным стержнем романа, но по факту нам дают похожие друг на друга куски описания труб, вагонеток, бремсбергов и машин (например, самое начало – стр. 5, 11, 60 и потом уже только после всей бюрократической беготни, боя, сцены на корабле и пр. – стр. 160, 190 и 202 ну и финал – 207). Получается, что традиция нарушается? В название вынесли не главное? Хотя «Цемент», не смотря на словарное значение:

ЦЕМЕНТ (немецкое Zement), собирательное название порошкообразных вяжущих веществ, способных при смешивании с водой образовывать пластичную массу, приобретающую затем камневидное состояние. Применяется главным образом для изготовления бетонов, железобетонов, строительных растворов. Цемент получают обжигом измельченных сырьевых материалов – известняков, глин, бокситов и других (Иллюстрированный энциклопедический словарь).
может нести в себе двойственность, имеется в виду факт того, что восстановление завода стало той самой «цементирующей», объединяющей массу людей, силой. Кто-то писал, что Глеб – это Прометей, несущий огонь:

– Ой, Глеб… Как же мне вас, милых, жалко!.. Какая у вас несчастная судьба!.. Сгибла ваша дочечка Нюрочка… И ты – как бугай… без семьи и без теплого места… Теперь ты не жалуйся, Глеб… Ежели пошли по огню – понесли сами огонь… И Нюрочка меж вами вспыхнула пылинкой… Ой, как же мне прискорбно, Глеб!
Он отвернулся от Моти и стал набивать трубку.
– Ничего, Мотя… Огонь – неплохая дорога… Ежели знаешь, куда шагают ноги и глядят глаза, разве можно бояться больших и малых ожогов? Мы – в борьбе и строим новую жизнь. Все хорошо, Мотя, не плачь. Так все построим, что сами ахнем от нашей работы!..
Но откровенно говоря, он меня ужасно раздражал. За три года его отсутствия (сбежал в красные войска), он всего один раз отправил жене записку, в которой сообщал: «Голубушка, я жив и здоров. Береги себя и дочку… Это сейчас сожги, а Ефим расскажет тебе все, что надо». Всё, после этого ни слуху, не духу, а потом возвращается домой и бесконечно удивляется, что жена его не принимает. И начинает устраивать скандалы, ревновать, придумывать измены, обвинять, что раньше такая удобная жена перестаёт выполнять «бабью функцию», а только книжки читает, да всё время пропадает на работе в женотделе (книги, кстати, говорящие: Август Бебель «Женщина и социализм» и Ленин «Государство и революция»).
О нелегкой женской доле
Вообще, с женскими образами тут беда. Точнее героини прекрасные, каждая по-своему, а вот отношение к ним окружающих – вызывало во мне бурю злости и негодования. На 200 стр. книги пришлось две попытки изнасилования, одно приставание в фаэтоне и последнее по порядку, но первое по степени отвратительности (то, с которым знакомит читателей в своей критике Кручёных) – изнасилование Поли Меховой. Самое мерзкое здесь то, что виновник – должностное лицо, председатель исполнительного комитета Бадьин – остаётся безнаказанным. Более того, такие писатели, как А.Серафимович («Федор Гладков и его «Цемент») ОПРАВДЫВАЮТ сексистское поведение:

Бадьин – тяжкий многопудовый молод, разрушающий и выковывающий. Такими революция проламывает пути.
И он любит, по-бадьински любит. Бычьи, налитые глаза, бычье сердце, и тяжело бьется во вздувшихся жилах густая тёмная кровь. Он берёт женщин просто, тяжело, мимоходом – не до сантиментов. Он весь в колоссальной громаде работы, все собой окупает, оправдывает, и женщина для него – только одно из необходимых условий работы и жизни: перевернулся и сейчас же забыл.
Как, впрочем и все мужские персонажи (назвать их героями в данной ситуации у меня не поворачивается язык). Глеб постоянно домогается до Даши, и искренне жалуется и не понимает, почему та ему отказывает:

Он свирепел и грубо обрывал ее:
– Мне сейчас баба нужнее, чем человек… Есть у меня Дашка или нет?.. Имею я право на жену или я стал дураком? На кой черт мне твои рассуждения!..

Сказала это она сквозь зубы, небрежно, по убежденно. Она видела его насквозь, и он смутился.
– Ну, на фронте всяко случается. Нельзя же становить на одну линию мужчину и женщину. Что допустимо мужику – бабе недопустимо.
Даша разделась, но не легла – прислонилась к стене, не стыдилась. Знающим взглядом она скользнула по фигуре Глеба и опять ответила небрежно, сквозь зубы:
– Милое дело: у бабы – иное положение. У нее, вишь ты, лихая судьба – быть рабой и не знать своей воли: быть не в корню, а в пристяжке. По какой это ты азбуке коммунизма учился, товарищ Глеб?
Сергей Иванович, как символ «гниющей интеллигенции» (что, вообще-то, оскорбление), раздражает своей робкостью и бездействием: он мог бы спасти Полю, оттащить Бадьина, но подслушивал за дверью, как какой-то извращенец. После чего мы наблюдали его «любовные взгляды» и вздохи в сторону Меховой.
Так что на фоне таких красноречивых и «приятных» особ, Дарья Чумалова становится символом настоящего трудолюбия. В силу обстоятельств она теряет ребёнка – сдаёт в детдом, где в конце Нюрка умирает, – в лучших традициях соцреализма отбрасывает индивидуальное, душит в себе чувства, превращая себя в коллективное создание, оправдывается: «– А чем же Нюрка лучше других? Бывала и с Нюркой беда. Если бы не наши женщины – детей бы съели вши и зараза»). Мне её искренне жаль.
Даша, Поля и Мотя, как святая троица, символ таких разных женских судеб. Одна – завженотделом, смотрит в будущее, отдаёт себя всю делу, вторая – пройдя через войну, пролив свою кровь, со всей искренностью верившее в дело, на благо которого отдавала себя, полностью переосмысливает себя после изнасилования, лишается самой себя; ну и третья – пример для подражания (как сейчас бы сказали наши драгоценные «повышатели рождаемости») – Женщина с большой буквы (не зря её называют наседкой):

– Ну, ну!.. Замахала шагалками, холостая… Ой, и наколошматила бы я тебя по загривку!.. Бабе детей надо рожать, а она гуляет чертякой… Она, видишь, от мужа удирает со своим барахлом. А я бы всех баб таких прикрутила арканом к мужней кровати и приказала бы: роди, сукина дочь!.. Ничего тебе больше не надо – знай одно: спи с мужем и роди!.. Вот оно, мое брюхо: теперь буду носить каждый год, так и знай… Я буду мать, а вы – сухопарые галки.
Даша подошла к ней, обняла свободной рукой и засмеялась.
– Ух, и чертова же ты квочка, Мотя!.. Поглядишь на тебя – завидки берут: не баба, а – утроба…
И пошлепала ее ладошкой по животу.
– Ага, то-то!.. Приду к тебе в твой проклятый женотдел, заголюсь, стану посередке и буду кричать: подходи, бабы, кланяйся, целуй – я богородица!..
Обе смеялись, и Глеб смеялся.
Вот только муж её пьяница с завода, постоянно избивающий жену. Мы знаем, что у неё были дети, но не знаем, что с ними случилось.
Под стеной была высокая площадка для причала катеров, и наплески волн мыли и шлифовали бетон. А у самой стены, на площадке, лежали вороха водорослей, мусора, раковин и медуз. За эстакадой, где ветер кружился вихрями пыли, Сергей взглянул вниз и остановился.
У самой стены, прибитый к мусору и водорослям, лежал трупик грудного младенца. Головка повязана белым платочком, ноги — в чулочках, а ручек не видно: заботливо запеленаты в белую простынку… Трупик был свежий, и восковое личико — спокойно, совсем живое, как во сне. Тут, между каботажами, — тихо, и волны плескались навстречу друг другу, отраженные бурей. Почему трупик младенца так бережно положен на водоросли? Откуда этот младенец? На нем еще не остыла теплая рука матери: и я этом платочке, и в спеленатых ручках, и в крошечных чулочках в обтяжку… Сергей глядел на него не отрываясь, и ему чудилось: вот-вот откроет младенец глазки, взглянет на него пристально и улыбнется. Откуда он, этот дитенок, человечески-жертвенный до острой жалости? С погибшего корабля? Брошен в море обезумевшей матерью?..
И если мы опять обратимся к тому же письму Горького, в котором он не только хвалит, как любят цитировать во многих статьях о «Цементе», но и ругает Гладкова за излишнюю описательность, повторы (вы сами это заметите: «держи-дерево и туи», «зимние норд-осты», впрочем это скорее символ Новороссийска, и самое странное – повтор фразы в скобках «сам – маленький, а фамилия – большая»), а так же бесконечные жаргонизмы и сниженную лексику (жинка, шкет, баба, облапил, сукин сын – повторённое многократно, огрызок, братва и др.), окажется, что Горький просил Гладкова переработать следующее издание. Но, как мы видим, даже при постоянной переделке текста, в самой последней редакции, дошедшей до нас, главная проблема никуда не девается. Насилие остаётся безнаказанным, а сексизм льётся из каждого мужского рта.
Финал смазанный до жути. Да, завод символически запускают на четвёртую годовщину революции. Новая экономическая политика, все дела. Бадьин и Чумалов стоят под красным флагом, смотрят на своё «детище», радуясь первой большой победе на хозяйственном фронте. Но они гнилые внутри, а это не может вдохновлять.
Читать далее
Содержит спойлеры
17 понравилось
140