Рецензия на книгу

• 

  red_star3 июля 2019 г.

  Любовь и бремсберг

  На фабрике, в шуме стозвонном
  Машин, и колес, и ремней,
  Заполни, с лицом непреклонным,
  Свой день, в череду миллионном
  Рабочих, преемственных дней!

  В. Брюсов, "Работа", 1917

  Наша страна, обычно находящаяся несколько в стороне от центра мировых событий, время от времени взрывается и удивляет весь мир. При этом культура наша странно зависит и страдает от этих взрывов – каждый из них посылает волны влияния в окружающие пространства, что твои круги на воде, но в самом эпицентре то, что эти самые круги посылало, обычно забывается, затирается, проваливается куда-то в культурный слой. Иногда забывается так сильно, что какие-то вещи создаются будто бы заново, без оглядки на то, что уже существовало. Культура бесконечно обновляемого палимпсеста.

  Вот и «Цемент» куда-то провалился, а может это я такой необразованный (но вряд ли кто-то будет всерьез утверждать, что это произведение прочно вошло в канон отечественной литературы). Узнал я о нем из книги зарубежного исследователя о культурной политике 20-30-х - для него, исследователя, это произведение было важным и знаковым, но не как произведение художественное, а как артефакт, книга, задним числом объявленная предтечей соцреализма.

  Да, это артефакт, да, это что-то неживое, окаменелое. Но неужели вас не трогают римские мозаики? Мамонтята из вечной мерзлоты? Что-то целое, незатертое, не туристическая достопримечательность, отшлифованная миллионами рук и глаз до состояния невероятности? Если да, то это книга для вас.

  Автор несколько раз брал в руки топор и рубил язык, как минимум в 1938 и 1940, упрощая и подгоняя под современный ему политический момент. Думаю, что рубил он не только язык, но и акценты менял, было бы интересно найти текст в издании 20-х, а не из переиздания 70-х. Но и стесанном виде язык выбивается из-под натянутой маски, рвет покровы, оглушает советскими ревущими двадцатыми, без джаза, но с ритмом, ритмом нового мира.

  Книга удивила меня с самого начала. Фабула проста, понятна и чудовищное количество раз опробована – герой возвращается и все налаживает, все, что расселось, развалилось в его отсутствие. Что твой Одиссей, ей-богу, даже за целомудрие жены Глеб тоже опасается, да все женихов ищет. Поэтому, ясное дело, не фабулой тут можно восхищаться, и даже не языком, мало ли сочных, колоритных книг? Но есть тут верно схваченное настроение, жизнь людей в необычных обстоятельствах, которой, вопреки синтаксису и политзадаче, веришь.

  Вот Глеб идет к заводу после трех лет в Красной Армии, в буденовке и в ожидании. Вот он идет к заводу, а само описание местности – море и горы, юг и цемент – не может не вызвать у меня узнавания. Это же Новороссийск, он, это тот пыльный завод, который я столько раз видел ребенком из автобуса, в толчее и дикой жаре на маршруте Новороссийск – Геленджик, еще не отойдя от двух суток в поезде. Как странно тесен мир.

  Вот он идет его оживлять, заставлять людей работать, хозяйничать, гонять. А пока вокруг козы да куры, да равнодушие. Завод мертв, машины стоят, цеха разграблены, люди кричат, заседают, рядятся, склочничают.

  Жена – в женотделе, ребенок – в детсаду, все другое, все изменилось, схлопнулось, уменьшилось. А он пришел, подумал, раскачался да и запустил. Нет, конечно, он в процессе простил смертельного врага, сцепился с толпой карьеристов и равнодушных, не понял жену, не справился с собой. Но могло ли это его остановить?

  В книге много крови, смерти, хотя война вроде бы закончилась. Уплотнения, реквизиции (сама сцена резко напомнила раскулачивание из «Поднятой целины»), мятежи, недобитки. Повешения, болезни, самоубийства. Несправедливая партийная чистка (автора, насколько можно судить, также из партии вычистили в начале 20-х), примат общественного над частным даже если речь идет о собственном ребенке, неврозы от введения НЭПа. И открытая, лютая взаимная ненависть партийного функционера и одухотворенного Глеба. И обо всем об этом автор говорит открыто, слово «лакировка» еще не вошло в наш быт, противоречия не скрываются, подчеркиваются и выставляются – это было явно утеряно в последователях, если уж считать Гладкова предтечей.

  И чудо общего труда (вы не поверите, тут тоже дрова, только не из Боярки в Киев, как у Корчагина, а с гор в бухту, посредством бремсберга), общей радости от пуска завода. Радости со слезами для главного героя, ведь, кроме этого, у него ничего и не осталось – друзей он себе не заработал подвижничеством.

  Мир наших двадцатых, от пустоты к ресторанам с оркестром за пару месяцев, от экосо и РЕКАПЕ до концессий и турецких фелюг, от голода к возвращенцам (в романе пускают к нам пароход казаков и солдат). Одно слово "шрапнель" для перловки чего стоит. Горячий, полыхающий роман, магма да и только.

  61

  2,4K