Рецензия на книгу

• 

  litera_s

  5 апреля 2026

  не стоит прогибаться под изменчивый мир

  Роман для тех, кто

  Всё, что я узнала о «Цементе» Гладкова, я узнала против своей воли…

  А, стоп, это уже где-то было. Загляните сюда, чтобы узнать предысторию.

  Во время чтения Крученых я, нервно хихикая и праведно негодуя жаловалась коллеге-филологу, а потом, ведомая любопытством, пошла смотреть фонд нашей городской библиотеки.

  Интересный факт: судя по количеству экземпляров, их запылённости и хрусту корешков, книгами ни разу не воспользовались. Что ж, теперь, после прочтения, я могу с уверенностью заявить: и правильно! Но пойдём по порядку.

  Социалистический реализм, как художественное направление, тесно связан с политикой партии. После революции 1917 года, «Ленин-Партия-Комсомол» стало лозунгом на приличный срок. Поэтому в романе «Цемент» вы встретите не только упоминание главного строителя коммунизма, но и ссылки на его труды, например «Детская болезнь «левизны» в коммунизме». Так что мы тоже не обойдем стороной один Ленинский документ о цензуре.

  И это очень показательно, т.к. вплоть до развала СССР, цензура преследовала русских писателей. Интересующийся человек вспомнит эту невероятную, погибшую плеяду: А.Блок, В.Маяковский, Н.Гумилёв, О.Мандельштам, Е.Замятин, М.Булгаков, да можно бесконечно перечислять… И если вкопаться поглубже, то вы непременно согласитесь с М.Чудаковой: «Крупного писателя запугать невозможно, его можно только убить, а средний писатель, он приспосабливается». Поэтому вся официальная литература нового времени либо максимально шифрует и приглаживает действительность, либо просто перестаёт официально создаваться, переходит в подполье. Так было в своё время с комедией «Горе от ума» Грибоедова, ходящей по рукам «в списках», так появился самиздат в советское время, и это же ждёт нас в ближайшем будущем.

  Считается, что главный писатель советского периода – Максим Горький (тут сделаем оговорку, что Пешков был в постоянных конфликтах с властью, а его настоящие дневники были безвозвратно утрачены), и как художественный метод, соцреализм начинается с его романа «Мать» (1904), хотя официально отсчёт ведётся с 1934 года и прошедшего в Москве «Всесоюзного съезда советских писателей», ознаменовавшего создание единого Союза писателей СССР и утверждение социализма как основного творческого метода.

  «По словам Пастернака, этим Маяковского «стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине». Это стало, прибавил он, «его второй смертью. В ней он неповинен». Под второй смертью Маяковского Пастернак имел в виду то, что положение первого поэта Советского Союза повлекло за собой обязательное очищение его биографии в соответствии с нормами социалистического реализма; он перестал быть живым поэтом, стал памятником, именем которого называли города, улицы и площади. Канонизация произошла в эпоху, когда большевики вовсю занимались созданием народных кумиров. В каждой области выбирался один образец, который должен был служить примером. Рабочий номер один – Стаханов, трактористка с тем же порядковым номером – Ангелина, хлопкороб – Мамлакат, клоун – Карандаш, диктор – Левитан, режиссер – Станиславский, летчик – Чкалов, пограничная собака – Ингус и так далее. Точно так же у советской литературы было два рабочих-ударника: поэт номер один Владимир Маяковский и прозаик номер один Максим Горький»

  Вот так в литературе появляется имя Фёдора Гладкова. Идеальный ученик системы, он становится автором произведений, которого власть поддерживает и продвигает в народные массы. При этом, начиная с первой публикации в 1925 году, постоянно переписывая свой роман в соответствии с требованиями партии. Мной он был прочитан в издании Москва: Просвещение, 1986, имеющим следующий комментарий: «При жизни Гладкова роман издавался 36 раз. В каждое новое издание автор вносил многочисленные изменения и исправления. Дважды кардинально перерабатывал своё произведение. В настоящем издании роман воспроизводится последняя прижизненная редакция романа (1958)».

  Он является учеником М.Горького и его «Цемент», по мнению того же Алексея Максимовича, считается первым романом новой эпохи, в котором «крепко взята и ярко освещена наиболее значительная тема современности – труд» (из письма М.Горького, Соренто, 1925).

  
  

  Это была преамбула, перейдём же к основной части. Анализ и комментарий романа. Текст я буквально взяла на карандаш, исчеркав пометами в процессе чтения. Потратив на это всего два дня, так как произведение небольшое (в моём издании – стр. 5- 207).

  Мой внутренний филолог разрывался между двумя видами анализа: литературоведческим и лингвистическим (тем более, что текст романа изобилует новейшими словечками эпохи в виде аббревиаций и сокращений). Но, пожалуй, постараюсь использовать всего понемножку.

  Первое, на что мы обращаем внимание – это вариативность текстов. Как я уже писала выше, каждое последующее издание романа отличалось от предыдущего. Поэтому мы, как читатели, очевидно можем расходиться в мнении о прочитанном, не только по индивидуальному впечатлению, но и буквально читать разный текст. Тем не менее идея, герои и изображаемые события конечно же не поменяются: в центре сюжета герой труда, настоящий ударник и бывший военный – Глеб Иванович Чумалов. Вернувшись домой и придя в ужас от увиденной разрухи, он решает заняться делом и восстановить цементный завод. Ну, как говорится, и флаг ему в руки, тем более, что в повествовании они встретятся нам ещё не раз, включая финал: «Глеб схватил красный флаг и взмахнул им над толпою».

  Стиль Фёдора Гладкова во многом напоминал мне другого писателя, любимого мной за непревзойдённый авторский синтаксис, и имевший в параллель Гладкову схожую судьбу – Андрея Платонова. Особо выделяются в тексте описания пейзажей. И я даже не буду далеко ходить за примером, вот первый абзац «Цемента»:

  
  Так же, как три года назад, в этот утренний час раннего марта море за крышами казарм и аркадами завода кипело солнцем, а воздух между горами и морем был винный, в огненном блеске. И голубые трубы, и железобетонные корпуса завода, и рабочие домики Уютной Колонии, и ребра гор в медной окалине плавились в солнце и были льдисто-прозрачны.

  И для сравнения «Котлован» Платонова:

  
  Вощев взял на квартире вещи в мешок и вышел наружу, чтобы на воздухе лучше понять свое будущее. Но воздух был пуст, неподвижные деревья бережно держали жару в листьях, и скучно лежала пыль на безлюдной дороге — в природе было такое положение. Вощев не знал, куда его влечет, и облокотился в конце города на низкую ограду одной усадьбы, в которой приучали бессемейных детей к труду и пользе.

  Но есть проблема. Любой диалог у Гладкова оказывается вырванным из пространства, в котором находятся герои. Диалоги в основной своей массе живые, эмоциональные, с часто брызжущими экспрессией словечками (несколько раз врывался казачий и кавказский акценты, но были они вписаны искусственно и как будто для галочки), тем не менее всё время прерывающиеся художественными описаниями неба, моря, растений и завода. Что тоже, кстати, очень специфично. По идее, восстановление завода должно быть главным стержнем романа, но по факту нам дают похожие друг на друга куски описания труб, вагонеток, бремсбергов и машин (например, самое начало – стр. 5, 11, 60 и потом уже только после всей бюрократической беготни, боя, сцены на корабле и пр. – стр. 160, 190 и 202 ну и финал – 207). Получается, что традиция нарушается? В название вынесли не главное? Хотя «Цемент», не смотря на словарное значение:

  
  
  ЦЕМЕНТ (немецкое Zement), собирательное название порошкообразных вяжущих веществ, способных при смешивании с водой образовывать пластичную массу, приобретающую затем камневидное состояние. Применяется главным образом для изготовления бетонов, железобетонов, строительных растворов. Цемент получают обжигом измельченных сырьевых материалов – известняков, глин, бокситов и других (Иллюстрированный энциклопедический словарь).

  может нести в себе двойственность, имеется в виду факт того, что восстановление завода стало той самой «цементирующей», объединяющей массу людей, силой. Кто-то писал, что Глеб – это Прометей, несущий огонь:

  
  – Ой, Глеб… Как же мне вас, милых, жалко!.. Какая у вас несчастная судьба!.. Сгибла ваша дочечка Нюрочка… И ты – как бугай… без семьи и без теплого места… Теперь ты не жалуйся, Глеб… Ежели пошли по огню – понесли сами огонь… И Нюрочка меж вами вспыхнула пылинкой… Ой, как же мне прискорбно, Глеб!
  Он отвернулся от Моти и стал набивать трубку.
  – Ничего, Мотя… Огонь – неплохая дорога… Ежели знаешь, куда шагают ноги и глядят глаза, разве можно бояться больших и малых ожогов? Мы – в борьбе и строим новую жизнь. Все хорошо, Мотя, не плачь. Так все построим, что сами ахнем от нашей работы!..

  Но откровенно говоря, он меня ужасно раздражал. За три года его отсутствия (сбежал в красные войска), он всего один раз отправил жене записку, в которой сообщал: «Голубушка, я жив и здоров. Береги себя и дочку… Это сейчас сожги, а Ефим расскажет тебе все, что надо». Всё, после этого ни слуху, не духу, а потом возвращается домой и бесконечно удивляется, что жена его не принимает. И начинает устраивать скандалы, ревновать, придумывать измены, обвинять, что раньше такая удобная жена перестаёт выполнять «бабью функцию», а только книжки читает, да всё время пропадает на работе в женотделе (книги, кстати, говорящие: Август Бебель «Женщина и социализм» и Ленин «Государство и революция»).

  О нелегкой женской доле

  Вообще, с женскими образами тут беда. Точнее героини прекрасные, каждая по-своему, а вот отношение к ним окружающих – вызывало во мне бурю злости и негодования. На 200 стр. книги пришлось две попытки изнасилования, одно приставание в фаэтоне и последнее по порядку, но первое по степени отвратительности (то, с которым знакомит читателей в своей критике Кручёных) – изнасилование Поли Меховой. Самое мерзкое здесь то, что виновник – должностное лицо, председатель исполнительного комитета Бадьин – остаётся безнаказанным. Более того, такие писатели, как А.Серафимович («Федор Гладков и его «Цемент») ОПРАВДЫВАЮТ сексистское поведение:

  
  Бадьин – тяжкий многопудовый молод, разрушающий и выковывающий. Такими революция проламывает пути.
  И он любит, по-бадьински любит. Бычьи, налитые глаза, бычье сердце, и тяжело бьется во вздувшихся жилах густая тёмная кровь. Он берёт женщин просто, тяжело, мимоходом – не до сантиментов. Он весь в колоссальной громаде работы, все собой окупает, оправдывает, и женщина для него – только одно из необходимых условий работы и жизни: перевернулся и сейчас же забыл.
  

  Как, впрочем и все мужские персонажи (назвать их героями в данной ситуации у меня не поворачивается язык). Глеб постоянно домогается до Даши, и искренне жалуется и не понимает, почему та ему отказывает:

  
  Он свирепел и грубо обрывал ее:
  – Мне сейчас баба нужнее, чем человек… Есть у меня Дашка или нет?.. Имею я право на жену или я стал дураком? На кой черт мне твои рассуждения!..
  
  Сказала это она сквозь зубы, небрежно, по убежденно. Она видела его насквозь, и он смутился.
  – Ну, на фронте всяко случается. Нельзя же становить на одну линию мужчину и женщину. Что допустимо мужику – бабе недопустимо.
  Даша разделась, но не легла – прислонилась к стене, не стыдилась. Знающим взглядом она скользнула по фигуре Глеба и опять ответила небрежно, сквозь зубы:
  – Милое дело: у бабы – иное положение. У нее, вишь ты, лихая судьба – быть рабой и не знать своей воли: быть не в корню, а в пристяжке. По какой это ты азбуке коммунизма учился, товарищ Глеб?

  Сергей Иванович, как символ «гниющей интеллигенции» (что, вообще-то, оскорбление), раздражает своей робкостью и бездействием: он мог бы спасти Полю, оттащить Бадьина, но подслушивал за дверью, как какой-то извращенец. После чего мы наблюдали его «любовные взгляды» и вздохи в сторону Меховой.

  Так что на фоне таких красноречивых и «приятных» особ, Дарья Чумалова становится символом настоящего трудолюбия. В силу обстоятельств она теряет ребёнка – сдаёт в детдом, где в конце Нюрка умирает, – в лучших традициях соцреализма отбрасывает индивидуальное, душит в себе чувства, превращая себя в коллективное создание, оправдывается: «– А чем же Нюрка лучше других? Бывала и с Нюркой беда. Если бы не наши женщины – детей бы съели вши и зараза»). Мне её искренне жаль.

  Даша, Поля и Мотя, как святая троица, символ таких разных женских судеб. Одна – завженотделом, смотрит в будущее, отдаёт себя всю делу, вторая – пройдя через войну, пролив свою кровь, со всей искренностью верившее в дело, на благо которого отдавала себя, полностью переосмысливает себя после изнасилования, лишается самой себя; ну и третья – пример для подражания (как сейчас бы сказали наши драгоценные «повышатели рождаемости») – Женщина с большой буквы (не зря её называют наседкой):

  
  – Ну, ну!.. Замахала шагалками, холостая… Ой, и наколошматила бы я тебя по загривку!.. Бабе детей надо рожать, а она гуляет чертякой… Она, видишь, от мужа удирает со своим барахлом. А я бы всех баб таких прикрутила арканом к мужней кровати и приказала бы: роди, сукина дочь!.. Ничего тебе больше не надо – знай одно: спи с мужем и роди!.. Вот оно, мое брюхо: теперь буду носить каждый год, так и знай… Я буду мать, а вы – сухопарые галки.
  Даша подошла к ней, обняла свободной рукой и засмеялась.
  – Ух, и чертова же ты квочка, Мотя!.. Поглядишь на тебя – завидки берут: не баба, а – утроба…
  И пошлепала ее ладошкой по животу.
  – Ага, то-то!.. Приду к тебе в твой проклятый женотдел, заголюсь, стану посередке и буду кричать: подходи, бабы, кланяйся, целуй – я богородица!..
  Обе смеялись, и Глеб смеялся.

  Вот только муж её пьяница с завода, постоянно избивающий жену. Мы знаем, что у неё были дети, но не знаем, что с ними случилось.

  Под стеной была высокая площадка для причала катеров, и наплески волн мыли и шлифовали бетон. А у самой стены, на площадке, лежали вороха водорослей, мусора, раковин и медуз. За эстакадой, где ветер кружился вихрями пыли, Сергей взглянул вниз и остановился.
  У самой стены, прибитый к мусору и водорослям, лежал трупик грудного младенца. Головка повязана белым платочком, ноги — в чулочках, а ручек не видно: заботливо запеленаты в белую простынку… Трупик был свежий, и восковое личико — спокойно, совсем живое, как во сне. Тут, между каботажами, — тихо, и волны плескались навстречу друг другу, отраженные бурей. Почему трупик младенца так бережно положен на водоросли? Откуда этот младенец? На нем еще не остыла теплая рука матери: и я этом платочке, и в спеленатых ручках, и в крошечных чулочках в обтяжку… Сергей глядел на него не отрываясь, и ему чудилось: вот-вот откроет младенец глазки, взглянет на него пристально и улыбнется. Откуда он, этот дитенок, человечески-жертвенный до острой жалости? С погибшего корабля? Брошен в море обезумевшей матерью?..

  И если мы опять обратимся к тому же письму Горького, в котором он не только хвалит, как любят цитировать во многих статьях о «Цементе», но и ругает Гладкова за излишнюю описательность, повторы (вы сами это заметите: «держи-дерево и туи», «зимние норд-осты», впрочем это скорее символ Новороссийска, и самое странное – повтор фразы в скобках «сам – маленький, а фамилия – большая»), а так же бесконечные жаргонизмы и сниженную лексику (жинка, шкет, баба, облапил, сукин сын – повторённое многократно, огрызок, братва и др.), окажется, что Горький просил Гладкова переработать следующее издание. Но, как мы видим, даже при постоянной переделке текста, в самой последней редакции, дошедшей до нас, главная проблема никуда не девается. Насилие остаётся безнаказанным, а сексизм льётся из каждого мужского рта.

  Финал смазанный до жути. Да, завод символически запускают на четвёртую годовщину революции. Новая экономическая политика, все дела. Бадьин и Чумалов стоят под красным флагом, смотрят на своё «детище», радуясь первой большой победе на хозяйственном фронте. Но они гнилые внутри, а это не может вдохновлять.

  Содержит спойлерыОткрыть

  17 понравилось

  144