Самотність у мережі

Нелепая коллективная ответственность больше всего отталкивает меня от религии – за поступок грешной женщины, подговорившей отведать яблочка слабого мужчину, который тотчас же наябедничал Богу.

Может, лечь с кем-то в постель не самое важное, может куда важнее вместе утром приготовить друг другу чай?

Бывают такие моменты, когда боль до того сильна, что невозможно дышать. Природа придумала хитрый механизм и неоднократно испытала его. Ты задыхаешься, инстинктивно пытаешься справиться с удушьем и на миг забываешь о боли. Потом боишься возвращения удушья и благодаря этому можешь пережить горе. Там, возле могилы, я не мог дышать. Там это случилось со мной впервые.

Я ощутил нечто, что нормальные люди называют радостью.

Единственное, что я мог сделать, чтобы пережить разлуку, это полностью исчезнуть из твоей жизни. Ты была бы несчастлива здесь со мной. Я не был бы счастлив там.
Мы с тобой из разделенного мира.
Я даже не прошу, чтобы ты меня простила. То, что я сделал, простить нельзя. Можно только забыть.
Забудь.

Я любила его и потому не могла желать ему плохого и оттого еще больше страдала.

Плакать надо, когда никто не мешает. Только тогда от этого получаешь радостью.

У Броуни «чувство долга» было результатом дрессировки, точно так же, как результатом дрессировки является «чувство долга» запуганных, панически боящихся своего начальника подчиненных, которые готовы на все, лишь бы их не уволили.

И вот теперь, через столько лет, сидя в автобусе, едущем в Париж, она, вспомнив это событие, задумалась, а не испытывала ли тогда Ася такой же стыд, как она.
Стыд за то, что ты человек.
А у нее было такое чувство. На поле под Нимом встретились лицом к лицу самоотверженный героизм животного и человеческая жестокость.

Человек посылает ей мейл, а потом разносит сервер, чтобы она не смогла прочесть. Кто делает такие вещи, вкладывая столько труда, и кому вообще такое приходит в голову?

«В лабораторию ты не придешь, если будешь действительно очень болен. А по-настоящему больным ты сочтешь себя только тогда, когда несколько часов будешь харкать кровью».

Она вызвала Якуба. Все с облегчением вздохнули, а он начал читать. Он так сильно, так хватающе за душу написал о смерти, о страдании, о выживании, о недолговечности и о достоинстве человека, что учительница плакала. Она не смогла сдержать слезы и вышла из класса, не дослушав Якуба, а он, не обращая на это внимания, продолжал читать. Все слушали в каком-то странном остолбенении, и такой тишины, как в тот раз, в классе еще никогда не было.
И потом тоже больше никогда не было.

Не может быть для женщины больше муки, чем мужчина, который так добр, так верен, так любит, такой неповторимый и который не ждёт никаких клятв.Он просто существует и дает ей уверенность, что так будет вечно. Вот только боишься, что вечность эта – без всяких стандартных обетов – будет короткой.

Я дошла с ним до конца каждой дороги. Он приводил меня в такие чудесно грешные места. Некоторые из них сейчас для меня святыня. Иногда, когда мы любили друг друга, слушали оперу или Бетховена, мне казалось, что невозможно быть ещё нежней. Как будто у него были два сердца вместо двух лёгких. А может, так оно и было…

Ей так хотелось "очаровательно выглядеть" и хотелось, чтобы мир это заметил.