Сделал себе недавно такой подарок. И быстро прочёл, урывая время от чтения другой книги. Холина я знал как поэта, а как прозаика не знал до сих пор. Хотя знал, что проза у него есть.
Текст «Кошек-мышек» составлен из нескольких фрагментов и редакций уже после смерти автора. Впрочем, он и без того нарочно скачет, меняет темп и ритм. Можно сказать, что он состоит из нескольких совершенно разных фрагментов, в частности: 1) детективной истории, рассказываемой подчёркнуто по-бытовому; 2) некой фантасмагории (когда свидетели и милиционер сели пить водку) в духе то ли Мамлеева, то ли Хармса, то ли кого-нибудь ещё (сами подставьте предпочтительное имя). Течения литературы здесь уже начинают перемешиваться, что далее продолжится и усугубится; 3) бытового и бытийного дня сурка (длинный рассказ самоубийцы, снова и снова возобновляющийся словами «проснулся в семь»); 4) ненаучной фантастики и зауми-абракадабры. Идут, поддерживая друг друга в нелёгком пути «Кошек-мышек»; 5) анекдота на злобу дня (об англичанине в писательском клубе); 6) вставных эсхатологических стихов и рассказов; 7) других вставных стихов (кстати, классных самих по себе); 8) плохого пересказа кинофильма устами одной из героинь; 9) и так далее.
Но кое-что, кроме висящего на соплях сюжета, крепко объединяет эти мало похожие друг на друга части, а что — скажу позже.
Фрагменты меняются. Литературные направления меняются. Персонажи меняются, уходят, возвращаются. В конечном итоге всё приходит снова к началу и даже разрешается — deus ex machina является в двух лицах, следователя и врача. Можно даже попутно заметить, что их длительное и такое осложнённое ожидание напоминает нам ещё об одном известном литературном имени. (Правда, следователь-то всё-таки пришёл.) К тому же, хотя и называются «Кошки-мышки» романом, но по всему (оформлению, композиции) это драма, пиеса.
Хотел было выделить несколько ключевых сцен, но откажусь. Назову лишь одну: перекличку между кухней и спальней в эпизоде поэтических чтений на окраине Москвы.
Конечно, необходимо сказать о сломе четвёртой стены. Хотя даже и не одной четвёртой, а, небось, и третьей. Ведь мы не только слышим автора — персонажи ещё и саботируют его работу, ругаются с ним, а один даже заглядывает в его блокнот! Это очень смешные моменты, и теперь у меня появился повод рассказать, что же «крепко объединяет» разрозненные и непохожие фрагменты в одно произведение.
Объединяет их авторский юмор. Причём юмор не в смысле конкретных шуток, хотя и они участвуют (и смешат). Я говорю о более высоком, или глубоком, или сложносоставном юморе, связанным с восприятием жанров, стилей, направлений и самого искусства вообще в его конкретных проявлениях. Именно из переработки этого материала, главного для художника, Холин и получает свой юмор, а благодаря ему — единое произведение. Вспоминаю, так же было на спектакле Романа Габриа по «Евгению Онегину». Хочется о нём сказать, ибо вряд ли театральные критики обратили на это много внимания (они ж тупые, а я умный). Я очень смеялся на спектакле, в котором было много работы с самим жанром, с инерцией перцепции (простите, не удержался от каламбура), и не понимал, почему не смеются другие.
Предлагаю читать Холина и смеяться вместе с ним и со мной.
Обобщённая оценка: 8,5/10. Захочется ли вернуться/перечитать: да. Заставляет задуматься: нет. Смешно или страшно: смешно. Рекомендация: рекомендую. Кому рекомендую: тем, кто уютно себя чувствует в умеренно экспериментальной литературе двадцатого века. Кому не рекомендую: тем, кто в последней чувствует себя неуверенно.
3 понравилось
