Алые паруса

Однако медицина и помощь неразделимы. Ключи висели в скважине стеклянного шкафа, и, быстро разыскав спирт, я налил полную большую мензурку, выпив ее с облегчением и великим удовольствием, так как в те времена водка была редкостью.

Я получил толчок к действию, заглянув в шкапчик, где стояли пустые кастрюли, сковорода и горшок. (Я жил Робинзоном). Они пахли голодом.

Без сомнения, путём некоторых крупных ходов я мог бы поработить всех, но цель эта для меня отвратительна. Она помешает жить.

"Романтично! - съязвил про себя Нок, отталкивая веслом лодку. - Моему
мертвому сердцу безопасны были бы даже полчища Клеопатр, - прибавил он, - и
вообще о сердце следовало бы забыть всем".

— Так вот, милейший Реймер, когда вам будет скучно, приходите сюда и улыбнитесь. Там, за окном, сидит дурак. Дурак, купленный дешево, в рассрочку, надолго. Он сопьется от скуки или сойдет с ума... Но будет ждать, сам не зная чего.

Все просто, когда двое думают об одном.

"Я видела и узнала его. Нет ничего страшного.Не бойтесь, это - мечтатель".

Если есть боль, зрелище, отвлекая, делает боль неистовее, когда, сломав созерцание, душа вновь сосредоточится на ране своей.

Например, провались в Чикаго двадцатидвухэтажный дом, мы, поставленные о том в известность, внутренне подскочим, хотя скоро уже не будем думать об этом.

..для Тави, любившей книги так, что она их целовала и отшвыривала, сердясь, как на человека,-невозможно было понять странное удовольствие слышать чтение из вторых рук,с чужой интонацией и в определённые часы ,как служба или работа.

Очаровательная свежесть старых книг подобна вину.

Независимая и одинокая, она проходила жизнь в душевном молчании ,без привязанности и любви, понимая лишь инстинктом ,но не опытом,что даёт это,ещё не испытанное ею чувство.

-Добрый вечер! - услышали мы с моря. -Добрый вечер, друзья! Не скучно ли вам на тёмной дороге?
Я тороплюсь, я бегу...

Я ничего не решал, но знал, что сделаю, и мне это казалось совершенно естественным. Я был уверен в неопределенном и точен среди неизвестности.

«Я знаю и видал все, поэтому ничему не удивляюсь», – особенно подчеркивал свою фразу, когда поднимался разговор о Двойной Звезде; но на больном, желчном лице клоуна отражался тусклый испуг, что его бедную жизнь может поразить нечто, о чем он задумывается с волнением, утратив нищенский покой, добытый тяжким трудом гримас и ушибов.

Хуже всего то, что вы еще не любили. – Как?! – Эта страна вашей души не тронута. В противном случае воспоминание чувства, может быть, сдвинуло бы ваше сердце с мертвой точки.

Я хочу, чтобы внутреннее волнующее блаженство было осмыслено властью, не знающей ни предела, ни колебаний.

Чего ждал взволнованный зритель? Никто не мог ответить себе на это, но каждый был как бы схвачен невидимыми руками, не зная, отпустят или сбросят они его, бледнеющего в непонятной тоске. Так чувствовали, как признавались впоследствии, даже мань-яки сильных ощущений, люди испытанного хладнокровия.

Арена ожила: гимнасты сменяли коней, кони – клоунов, клоуны – акробатов; жонглеры и фокусники следовали за укротителем львов. Два слона, обвязанные салфетками, чинно поужинали, сидя за накрытым столом, и, княжеским движением хобота бросив «на чай», катались на деревянных шарах.