Fünf Viertel einer Orange

Ветер доносил вместе с дымком первых осенних костров запах свежескошенной травы; этот аромат, острый, вековой, напоминал о прежних безмятежных днях.

Стоял один из редких багряно-золотистых дней ранней осени, воздух был свежий, терпкий и кружил голову, как хмельное вино, и даже в пять утра небо было безоблачное, багрово-синее, какое бывает только в ясные осенние дни.

В полутьме погреба глаза рыб полны безнадёжного отчаяния, как у детей, тонущих в колодце.

«Смерть всегда заставляет крыс вылезти из подпола, а в Ле-Лавёз этих крыс было полным-полно: и зависть, и ханжество, и фальшивое милосердие, и алчность.»

"Я помню,как однажды мы нагрузили полную повозку и поехали на рынок. Ярко светило солнце, весело сверкая на поджаристых корочках караваев и румяных булочек,сделанных в виде желудей, ёжиков и смешных рожиц".

"После смерти матери нам досталось наследство: мой брат Кассис получил ферму; моя сестра- роскошный винный погреб; а я,младшая,-материнский альбом и двухлитровую банку с заключённым в ней чёрным трюфелем (из Перигё) размером с теннисный мяч,одиноко плававшим в подсолнечном масле; стоило приоткрыть крышку банки и сразу чувствовался густой аромат влажной земли и лесного перегноя".

Ребёнок не яблоня. Слишком поздно она это поняла.

Мир взрослых для нас был как дальняя планета, сами они - как инопланетяне.

" Старая мудрость права: дети жестоки. Уж если режут — то, в отличие от взрослых, всерьез и до самой кости. А мы были щенята дикие, беспощадные, в особенности, если чуяли слабое место."

– Отомстить можно по-разному...

мы вряд ли отдавали себе отчет в том, что происходит, просто жили по своим понятиям в своем невежественном мирке.

Была бы она нормальной и милой женщиной, может, и заподозрила бы я вскоре нечто этакое. Но милой женщиной Мирабель Дартижан назвать было никак нельзя. Тверда была, как каменная соль, сера, как речная тина; ярость накатывала на нее мгновенно, неукротимо, с неотвратимостью летней грозы.

Внезапно будто бездна разверзлась передо мной глубокой огнедышащей дырой, гигантским ртом. Если Жаннетт могла умереть, значит, могу и я. И каждый.

Когда погиб отец, всерьез я не переживала. Ища в себе печаль, лишь натыкалась внутри на что-то твердое, как вишневая косточка.

Честно говоря, мне не нужны были ее тайны. Это как входишь ночью в комнату, где твои родители занимаются любовью. Какой-то внутренний голос говорил мне «не смей», и должно было пройти десять лет, чтоб я поняла: не голос матери — мой собственный.

— Вы зачем к нам пришли? — спросила я наконец.— У нас ничего нет.
— Приказ, Цыплёночек, — пояснил Лейбниц. — Отец твой дома?
— А у меня нет отца, — с вызовом ответила я. — Его немцы убили.
— О, извини. — Он будто смутился, а я испытала, пожалуй, даже некоторое удовлетворение.

Он так стиснул мои плечи, что мне стало ясно: завтра там наверняка появятся здоровенные отметины, темно-синие, как зрелая черника.

И почему я решила именно сейчас поведать эту историю людям, совершенно мне незнакомым, которые к тому же уверены, что целую жизнь можно уместить в сжатом виде на двух полосах воскресного приложения, снабдив материал парочкой фотографий и цитатой из Достоевского?

В три утра, пожалуй, что угодно сочтешь возможным.

"Ты просто успокойся, и река принесёт тебя к дому".