Жизнь моя, иль ты приснилась мне

Прочитав в очередной раз «Момент истины (В августе сорок четвёртого)», решил, что надо более подробно ознакомиться с творчеством и биографией Владимира Богомолова. Не может быть, чтобы у автора знаменитого «Момента истины» не было ещё одного столь же великолепного произведения?.. Да, более крупный роман «Жизнь моя, иль ты приснилась мне..» остался незаконченным, но Богомолов писал его много лет. Значит, обязательно надо прочитать последнее произведение писателя.

Неожиданным было многое. Сравнивать с «Моментом истины» нет никакого смысла. Это совершенно другого рода произведение. На самом первом этапе мне вообще показалось, что это роман в документах. Такого обильного цитирования официальных бумаг, приказов, постановлений и т.п. не встречал никогда. Разве что в сборниках различных служебных документов. Но постепенно поверил в стремление писателя погрузить читателя в атмосферу 1945 года, чтобы не было ничего, кроме дотошного и сухого языка канцеляризма. Что может быть скучнее чтения разных официальных протоколов?! Но, продираясь сквозь шелуху документального текста, как мне кажется, ясна попытка автора донести до читателей первоначальный глубинный смысл событий, чтобы не оставаться на поверхности художественных описаний, а полностью погрузиться в обстановку и дух того времени. Если у читающего достаточно силы и желания разобраться с документами, то и поступки героев произведения будут восприниматься совершенно по-другому. Не так как нам видится из нашего «прекрасного далёка», а с очень сильной документальностью и грубой правдой приказов, постановлений, отрывков из реальных писем не только наших, но и немецких солдат.

Всё-таки временами ощущается переизбыток документального текста. Даже повторение одних и тех же фактов. Но нет, эти факты были разные. Просто их обилие заставило автора повторять из раза в раз характерные происшествия в воинских частях Красной Армии с апреля 1945 года на территории Германии. Как я понял, особенно коснувшиеся судьбы самого писателя.

В образе главного героя произведения Василия Федотова лично мне видится альтер эго автора. Тот же возраст – 19 лет. И описывает он, скорее всего то, что происходило с ним и вокруг него в победную весну 45 года. Читать было очень интересно, информативно. Ощущался точный конкретный материал выверенного промежутка окончания войны. Подробно, без прикрас, с удивительным знанием предмета автор описывает события и людей, добивших нацистского врага в его логове, и оказавшихся на переломном рубеже перехода от войны к миру. Когда казавшееся столь близкое абсолютное счастье победы и выживания быстро выдало похмельный ворох новых неожиданных проблем и несчастий.

Хочется выделить стремление автора рассказать о многих негативных явлениях, произошедших с советскими войсками в последний период войны. Причём, подтверждается это не эмоциональными воспоминаниями о миллионах изнасилованных немок, а конкретными документами с полным разбором, что произошло, кто виноват, как наказан. Никакого попустительства военных властей в этом вопросе не допускалось. Попытки отдельных личностей превратить насилие над мирным населением Германии в месть за подвергшихся террору и варварскому уничтожению советских людей однозначно пресекалось командованием и органами безопасности.

Большой внимание автор уделил невероятному количеству случаев отравления солдат и офицеров метанолом и спиртосодержащими жидкостями. Кроме вредительского действия нацистов этому способствовало попустительство и разгильдяйство со стороны офицерского состава. Удивило количество подобных происшествий – видимо, современное продолжение этого в нашей стране неистребимо. Вообще, картина описываемых событий 45 года впечатляет и документальной основой, и обилием фактического материала, и художественными образами, созданными писателем. Чувствуется, что всё происходившее с ним тогда навсегда запечатлелось в сознании, как самые яркие дни в его жизни.

Не менее впечатляющим было и продолжение судьбы старшего лейтенанта Федотова и его товарищей в августе 45 года, когда они были переброшены на восток для сражений с японскими милитаристами в Манчжурии. А затем направление молодого лейтенанта осенью-зимой в составе горно-стрелковой бригады в тундру Чукотки создавать почти голыми руками опорные пункты Красной Армии в 100 км от американской Аляски. Тут уж читать без слёз и переживаний о происходивших проблемах с воинами-победителями на крайнем северо-востоке страны невозможно. Роман Владимира Богомолова очень автобиографичен, как мне кажется. Несмотря на большой объём, читался мной на одном дыхании. Из истории ничего не выкинешь, а столь подробный и местами документальный рассказ от очевидца глобальных событий дорогого стоит. И люди, описанные в романе, разные – и герои и подлецы.

Самые разные человеческие судьбы в произведении. Может быть, по-настоящему ценное именно о них и было узнать. Такое количество тяжелейших историй редко встретишь в какой-нибудь книге. Хватило бы на несколько сочинений. И уместилось в одной жизни писателя Владимира Богомолова.

Свой главный роман Богомолов писал долго, написал много – больше 400 страниц книжного издания (даже если не считать часть «В кригере», сформованную в отдельную повесть), но это в лучшем случае пятая часть задуманного – судя по пунктирности повествования, многочисленным повторам и загроможденности текста. Впрочем, явно подлежавшая вычистке загроможденность (описаниями и, конечно, документами, собранными и додуманными с привычным мастерством) не мешает очень легкому слогу и внятности изложения – я давно так быстро не читал. А повторы, вернее, рефрены, главным из которых является «За что?», являются вполне осознанным и почти структурообразующим приемом. Текст производит довольно странное впечатление. Льва видно по когтям, но автору уже неинтересны когти, которыми на гранит вечности были нанесены «Иван» и «Момент истины». «Жизнь моя…» наследует больше «Зосе» (хоть нарочито грубей и желчней). С этим связана лично моя проблема восприятия текста. Богомолов – это мастер психологии действия, причем и действие, и психология уникальны, а рассказчик конгениален герою, потому что явно умеет и качать маятник вразножку, и уверенно высчитывать в своем собеседнике одного из трех тысяч нелично знакомых диверсантов (не только по выпуклости противокозелка, но и по манере вести дискуссию) – и, соответственно, определять, что выгоднее не только тактически, но и стратегически (для общей победы) – валить собеседника на месте или дробить ему коленные суставы. Что умеют герой и автор «Жизни моей…», не совсем понятно, потому что им обоим интересна только психология рефлексии, а действие побоку. В течение почти всего текста автор предпочитает показывать героя – настоящего героя, старлея Федотова, пацаном ушедшего на войну и "тянувшего Отечку" три года, издырявленного, невинного, многоопытного, наивного фронтового разведчика и доверчивого щенка – в момент подготовки к чему-то главному (сражению, операции, учениям, зимовке) или в пост-режиме, когда все уже кончилось. Действие в лучшем случае упоминается (вроде «я тоже получил пулю в предплечье и провалялся в госпитале два месяца»). Чрезмерно подробно прописаны только бытовая и лирическая линии – именно что с повторами и многопудовыми отвлечениями. В результате читатель верит, конечно, но не видит, почему герой не сопляк-ванька-взводный, а опытный и умелый ротный командир, которого никак нельзя унижать и ставить на четыре кости. Между тем, вся книга посвящена тому, как умелых ротных командиров и комполка, лейтенантов и генералов, пацанов и стариков ставят на четыре кости и унижают – не всегда умело, но всегда грубо и расчетливо. Унижают другие лейтенанты и генералы, штабисты, особисты, кадровики, очаровательные девушки и измученные лахудры – все. «Только так бесполезно, так зло и ненужно опустили их» – просто потому, что так работает система. Досадно, что как раз про это и без Богомолова написано множество книг. И про страдания юного лейтенанта по теплому женскому тоже написано множество книг – в том числе и Богомоловым, причем сильно тоньше, лаконичней и вернее (см. ту же «Зосю» и главки «Момента истины» про замкоменданта Аникушина). Только ближе к финалу опубликованных фрагментов я остро пожалел, что «Жизнь моя…» осталась недописанной. Потому что чукотская, самая бессмысленная и беспощадная, часть жизни старлея Федотова все-таки впечатления дежавю не производит – не помню я литературно обоснованных аналогов. Потому что очень сильно изложена история подготовки и проведения учений, в рамках которых изможденные холодом, болезнями и подножным сбором угля солдатики должны продемонстрировать лихое отражение американского наступления с Аляски. Потому что совсем убойное, неожиданное и издевательски точное у этой истории завершение – а сцена с лайками меня просто накрыла. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне…» могла стать великим романом о судьбе, смысле жизни и справедливости. Этого романа не будет никогда. Мне очень жаль.

Как рассказать тем, кто там и тогда не был? Как показать, что жизнь главного героя, авторского альтер эго, не есть нечто уникальное, а одна из многих, многих, многих? Автор выложил перед читателем документы. В книге огромное количество документов. Приказы, распоряжения, шифротелеграммы, политдонесения, рапорты, письма, они выложены пространными тематическими подборками, хронологически привязанные к весне-осени 1945. ( выбиваются из хронологии выдержки из писем солдат вермахта лета 1941 , от настроения "осенью будем дома" до "что за идиотский народ, что за идиотская война... зачем наши связались с этими русскими, чем они думали вообще...") Документы подобраны, тематически отсортированы, местами ( очень редко) обработаны так, чтобы мелькнули фамилии персонажей. Впечатление эта документированная панорама производит ошеломительное, начинает казаться, что художественная часть книги на фоне бесстрастных многообразных свидетельств - уже лишняя. Потом, постепенно, переводишь взгляд на старшего лейтенанта Федотова, узнаешь его ближе. Командир разведроты и мальчишка еще. Повзрослевший на войне. Армия и война воспитывают, закаляют и, одновременно, перемалывают и съедают. И нет одного без другого. Самые неудачные сутки в жизни старшего лейтенанта Федотова случились в конце мая 45го, когда победа, цветущая сирень и впереди обязано быть только счастье, ничего кроме. Нет, я не буду пересказывать, если интересно, но хочется быстро, можно выдернуть и прочесть главу "Вечер в Левендорфе" ( ее, говорят, даже отдельно издавали, журнальной публикацией). Можно читать отдельными кусками, потому что роман не был завершен. То, что я прочла, редакция, подготовленная вдовой писателя, свод того, что автор оставил немного вылежаться перед окончательным редактированием. Можно ругать получившуюся рыхлость, разбегающуюся в разные стороны, мол, повычеркивать бы только на пользу. Можно порадоваться, хорошо, что здесь приведено всё, что возможно, где еще показали бы подобный обзор, в котором чуть не каждый документ - тема для отдельной истории. И, как водится, убегая вбок, задамся вопросом без ответа: из чего получается правда жизни в художественном произведении? Дело вот в чем: Помните сцену с раненым танкистом и "покажи сиськи" в михалковском "Предстоянии"? В "Жизнь моя" есть схожий, вроде бы, эпизод, когда искалеченный раненый в госпитале просит медсестру позволить "инвалиду за твою центральну гайку подержаться". Первое выглядит фальшью, абы как приляпанной ко всему остальному,а от второго пробегают знобящие мурашки. Может, потому, что медсестра в фильме с готовностью оголила торс, и танкист помер ( трудно удержаться и не поехидничать на тему, что именно его доконало), а инвалида в книге медсестра отчитала, не позорь, и ему еще жить, такому: без ног, с одной рукой, "там всё оборвано". Ему только что сообщили торжественно о присвоении звания Героя да что с того... А на соседней койке - выздоравливающий лейтенант Федотов неуверенно догадывается, что такое "центральна гайка". Вроде, частушка такая была. Мальчишка...