Иван Васильевич

Рейн. Это Москва? (Бросается к парапету, видит город.) Ах! (Оборачивается с
безумным лицом, смотрит на светящийся, календарь.) Четыре двойки. Две
тысячи двести двадцать второй год! Все понятно. Это двадцать третий
век. (Теряет сознание.)

Милославский. При нашей работе нам нельзя несмелым быть. Оробеешь, а потом
лет пять каяться будешь.

Радаманов. Прежде всего, Святослав Владимирович, не надо бумаг. У нас они не
приняты, как я вам уже говорил пять раз. Мы их всячески избегаем.
Скажите на словах. Это проще, скорее, удобнее. Итак, на что жалуетесь?

Саввич. Скажите, пожалуйста, вам не попадался ли мой портсигар?
Милославский. Маленький, золотой, наискосок буква "С"?
Саввич. Вот, вот именно!
Милославский. Не попадался.

Зинаида. Я долго размышляла во время последних бессонных ночей и пришла к заключению, что мы не подходим друг к другу. Я вся в кино… в искусстве, а ты с этим аппаратом… Однако я все-таки поражаюсь твоему спокойствию! И даже как-то тянет устроить сцену. Ну, что же… (Идет за ширму и выносит чемодан.) Я уже уложилась, чтобы не терзать тебя. Дай мне, пожалуйста, денег на дорогу, я тебе верну с Кавказа.

Тимофеев. Вот сто сорок… сто пятьдесят три рубля… больше нет.

Зинаида. А ты посмотри в кармане пиджака.

Тимофеев (посмотрев). В пиджаке нет.

Зинаида. Ну, поцелуй меня. Прощай, Кока. Все-таки как-то грустно… Ведь мы прожили с тобой целых одиннадцать месяцев!… Поражаюсь, решительно поражаюсь!

Тимофеев целует Зинаиду.

Зинаида. Но ты пока не выписывай меня все-таки. Мало ли что может случиться.