Жизнь

Неведомая сила скрещивала их взгляды, потому что они, как по наитию, в одно время поднимали глаза; между ними уже протянулись нити смутной и нежной симпатии, так быстро возникающей между молодыми людьми, когда он недурен, а она миловидна. Им было хорошо друг возле друга, вероятно, оттого, что они думали друг о друге.

Она часами просиживала неподвижно, витая в грезах. Жизнь в Тополях очень нравились ей, потому что создавала подходящую обстановку для ее воображаемых романов, а окрестные леса, пустынные ланды и близость моря напоминали ей книги Вальтера Скотта, которые оня читала последнее время.
В дождливые дни она безвыходно сидела у себя в спальне и перебирала то, что называла своими "реликвиями". Это были старые письма, письма ее отца и матери, письма барона в бытность его женихом и еще другие.

И повсюду она сеяла воспоминания, как бросают семена в землю, те воспоминания, корни которых не вырвешь до самой смерть. Ей казалось, что она рассеивает по извивам этих долин крупицы собственного сердца.

Она будет жить с ним здесь, в этом мирном доме, возвышающемся над морем. У них, наверно, будет двое детей, для него – сын, для нее – дочка. И она уже видела, как они резвятся на лужайке между платаном и липой, а отец и мать следят за ними восхищенным взором, обмениваясь через их головы взглядами, полными страсти.

И вдруг она словно ощутила его тут, около себя; и смутный чувственный трепет пробежал по ней с головы до пят. Бессознательным движением она прижала руки к груди, как будто желая обнять свою мечту, и губ ее, раскрытых навстречу неизвестному, коснулось то, от чего она едва не лишилась сознания, – словно дыхание весны подарило ей первый поцелуй любви.

Здесь были вещи, которые остаются в семье от каждого поколения и превращают старые дома в музеи всякой всячины.

Жили они скромно, и этого дохода им хватало бы, если бы в хозяйстве не было бездонной, всегда открытой бочки – доброты. От нее деньги в их руках испарялись, как испаряется от солнца влага в болотах. Деньги уходили, утекали, исчезали. Каким образом? Никто даже понятия не имел.

Рано ли, поздно ли, а разлучаться приходится, потому что старым и молодым не положено жить вместе.

Все недостатки сглаживались, все грубости исчезали и даже измены смягчались, по мере того как отдалялась во времени закрывшаяся могила.

Аллеи, размякшие от постоянных осенних дождей, покрытые толстым слоем опавших листьев, тянулись под тощими, озябшими и почти обнажёнными тополями. Тонкие ветви дрожали под ветром, и на них трепетали последние листья, ежеминутно готовые сорваться и улететь куда-то. И эти последние листья, теперь уже совсем жёлтые, похожие на пластинки золота, весь день беспрестанно отрывались, кружились, летели по ветру и падали, подобно непрерывному дождю, такому унылому, что хотелось плакать.

так, если думаешь слишком много о любимых людях вдали от них и теряешь привычку видеть их ежечасно, то при встрече с ними чувствуешь отчужденность до тех самых пор, пока узы совместной жизни не закрепятся снова.

Но вот сладкая действительность первых дней должна была стать повседневной действительностью, закрывавшей двери ее неясным надеждам, ее трепетным ожиданиям неизвестного. Да, ожиданиям пришел конец.

После завтрака они стали болтать, словно школьники на каникулах. Самые простые вещи бесконечно веселили их.

Жизнь не так хороша и не так плоха, как кажется

одна вдова, бедная, хромая и противная женщина, прозванная «грязнухой», до того ужасна была ее нечистоплотность,

желания мужа, желания, которому она повиновалась с отвращением, смиряясь, но чувствуя себя униженной, видя в этом нечто животное, постыдное и, наконец, просто грязное.

«Дорогой сын, я больше ничего не могу сделать для тебя. Ты меня разорил, я даже принуждена продать «Тополя». Но не забывай, что у меня всегда найдется кров, когда тебе захочется найти приют возле твоей старой матери, которой ты причинил столько страданий.

                                                                                                          Жанна».

Все мании отшельников завладели ею. Всякая вещь, стоявшая не на месте, выводила ее из себя.

Хотя Поль был на целую голову выше матери, она продолжала обращаться с ним как с ребенком, допрашивая его: «Пулэ, не озябли ли у тебя ноги?» А когда он после завтрака прогуливался у подъезда с папироской в зубах, она открывала окно, чтобы крикнуть ему:
– Умоляю тебя, не ходи с непокрытой головой, ты схватишь насморк.